– Ты в порядке? – окликнул его Феофан.
– Определенно.
Феофану качнул головой, как бы показывая мне, что все, что случится дальше, не его вина. Если бы он резко прервал их спарринг, Модест обязательно бы обиделся: он не любил, чтобы его опекали, даже если сам был склонен к перегибам в своем беспокойстве.
Феофан замахнулся, и Модест не успел блокировать удар. Кулак попал в грудь, как раз напротив сердца, выбив из него воздух. Аксенсоремец стоял с широко распахнутыми глазами, безуспешно пытаясь вдохнуть, но воздух не доходил до легких, застревая где-то в горле. Если бы Феофан сейчас его повалил, схватка была бы окончена. Но он этого не сделал. Как и несколько раз до этого, он давал Модесту прийти в себя. Я всерьез подозревала, что он мучает беднягу: тактика изведения противника была ему чужда, Феофану не хватало терпения, но сейчас он методично подводил Модеста к краю.
В конце концов, Модест пошатнулся, и прежде чем он упал лицом в песок, его подхватил Феофан. Я в ту же минуту перемахнула через ограду и поднырнула под другое его плечо, забирая часть веса на себя. Я позволила себе лишь глубоко вздохнуть, и этот вздох Феофан воспринял за недовольство.
– Да, ты говорил, знаю! – на опережение выпалил Феофан. Он положил Модеста на скамейку и подоткнул ему под голову их верхние одежды.
Я достала флягу и намочила свой платок.
– Живой? – я протянула платок Феофану, зажимавшему жилку на запястье аксенсоремца.
– Конечно. Это просто солнечный удар, – все еще сжимая чужую руку, Бурьян провел платком по горячему лбу. – У него ноги подкосились.
– Я видел, – я недовольно смотрела на Феофана. – Странно, что ты не налетел на него сразу же и не добил.
Феофан бросил на меня недовольный взгляд и промолчал, но по его сопению было ясно, что он едва сдерживается, чтобы не вспылить. Я вылила на голову Модеста половину фляги.
– Не злись, – я похлопала Феофана по плечу, протягивая ему остатки воды, как предложение мира. – Хоть эпилептического припадка в этот раз нет.
– Какой же он слабый, – Феофан тяжело вздохнул и одним глотком опустошил флягу. – С ним столько проблем!
– Не все с рождения такие рослые бугаи, как ты! – окликнул его женский голос.
Подул слабый ветерок. Я подняла голову: над нами склонилась уже знакомая девушка. Она невозмутимо обмахивала веером голову Модеста.
Феофан нахмурил брови.
– Ты чего это здесь?.. Иди к своим, тебе нельзя с нами наедине оставаться без сиделок, – замахал на нее Феофан. – Проблем не оберешься с вами!
– Она из выпускниц, – шикнула я и обратилась к девушке: – Прошу простить его за грубость.
– От диких животных мы не ожидаем ни понимания, ни добродетели, – надменно сказала она и, повернувшись к Феофану, скомандовала: – Положи его ноги себе на колени, так мы обеспечим приток крови к голове.
Модест стал уже приходить в сознание, когда подоспел один из приставленных к нему слуг с нашатырем. Тут же его обернули в смоченную в колодце простыню и полусонного отнесли во дворец. Феофан пошел следом за сбежавшимися слугами.
– Вот, держите, – я протянула девушке веер. – Спасибо за веер и за помощь. Вы леди фон Делен? Могу я узнать ваше имя?
Девушка вздернула подбородок.
– Мое имя Мадлен. Рада наконец-то познакомиться, маркиз.
***
О привычке камня ускоряться, скатываясь под гору, знают и дети, и юноши, но почему-то никто не задумывается о том, что время – этот тот же камень, летящий с обрыва вниз. В юные годы день вмещает в себя больше событий, ровно как и утренние минуты длятся дольше, а затем начинается падение, и чем ближе конец, тем оно стремительнее. Только недавно мы встретились, и вот уже приходила пора прощаться, и я чувствовала, что каждый день приближал конец беззаботного периода моего юношества, и земля становилась все ближе. Вместе с тем в сердце я ощущала тянущую боль – это были узы дружбы, натянутые до предела.
Я не сразу обнаружила то, как туго сплелись корнями наши жизни, но, раз осознав, больше не могла избавиться от ощущения этой связи. В ней все было гармонично, идеально, и ощущение локтя, с которым мы росли, создавало теплый уютный кокон, а вне его жизнь протекала в раздражении, апатии и чудовищной лести, посредством которой завоевывалось доверие. В последний год нашего обучения мы все меньше проводили времени вместе, но общая гостиная по-прежнему оставалась местом, куда мы возвращались с чувством необъяснимой радости, с которой возвращаются домой к любимым людям. В какой-то степени эта гостиная и была нашим домом, но не потому что она стала привычной и знакомой, а потому что хранила наши воспоминания в царапинах на паркете, в осколках ракушек, которые по-прежнему выносил наверх упругий ворс ковра, как в свое время их выбрасывало из моря пенящимися волнами, в угловом диване, где мы часто, привалившись друг к другу в поисках защиты от накатывавшей время от времени тоски, – ведь всем нам есть о чем тосковать! – разговаривали о всякой ерунде и, опьяненные теплом, смеялись в голос с самых грубых и глупых шуток, которые в другое время не вызвали бы даже улыбки. Однажды паркет заменят, диван вынесут, ковер наконец-то уберут, и ничего от нас не останется в этой комнате, как не осталось ничего от многих других поколений, но сами стены воскресят в памяти образы и ничто не исчезнет и не потеряется.