Феофан, как и многие алладийцы, был необыкновенно азартен и не шибко удачлив. Весь последний год он с переменным успехом то выигрывал, то проигрывал свое содержание, хотя гордость никогда не давала ему печалиться, и выше денег он ценил веселье и азарт, краткое опьянение которым недешево ему обходилось. Он играл в карты, на бильярде, заключал пари и делал много таких вещей, за которые нам с Модестом бывало стыдно. Но когда Феофан начинал скучать, он становился совершенно невыносим. Он начинал жаловаться на все подряд: на шелковые драпировки, на пыль, на солнце, на вазы, на паркетный узор, на портреты, вывешенные в вестибюле, и их золоченые рамы, жаловался он и на шум, хотя часто сам был его причиной, жаловался и на тишину, хотя сам ее искал, а когда не жаловался, становился до того апатичным, что не всегда мог найти силы пошевелить хотя бы пальцем. Волевым усилием было принято решение оставить Феофана в покое, ведь запрещать ему что-либо было бесполезно – он был во всем своенравным и только серьезные решения, исключавшие возможность отстраниться и бросить все на самотек, принимать самостоятельно он так и не научился.
– Почему Пуар Ту еще здесь? – спросила я. – Он разве не должен был уже выпуститься?
– Он теперь слушает курсы по истории и военным наукам, – объяснил Модест, откладывая книгу. – Он их все проспал и теперь не может в Цюрге поступить, а граф Голем очень хочет, чтобы он там отучился прежде, чем станет преемником Седьмого рыцаря. Кстати, раз уж вы оба здесь. Тетушка сказала, что к ней приезжал портретист, и она так довольна его работой, что заказала ему мой портрет. Но мне не хочется свой портрет. И я подумал, может, мы… Ну, попросим его сделать совместный?
Став императрицей, Глория, изначально обладавшая тонким чувством красоты, позволяющим отличать хорошее от дурного даже в новых веяниях, была вынуждена выучить вкусы местной знати и научилась тонко разбираться в том, что считала безделицей и пустяками. Однако она, испытывавшая унижение от самого существования государства на Центральных равнинах, никогда бы не позволила кому-то из этих людей запачкать то единственное, что у нее осталось от дома. И все же Глория хотела, чтобы художник Роя написал портрет ее дорогого племянника. Было ли это потому, что она хотела оставить в памяти его юность, чувствуя, что он все дальше отдаляется от нее, или же кисть мастера до того ее впечатлила, что она посчитала его достойным чести писать аксенсоремского короля, – это было неважно. Едва Модест закончил говорить, как во мне загорелось желание видеть этого художника и его работы.
– Это как? Втроём? Или с твоей тетушкой? – Феофан был в хорошем расположении духа и не переставал хохмить.
Модест терпеливо выдохнул.
– Не груби. Я говорю про групповой парадный портрет.
– Мне нравится идея, – махнула я рукой, рассматривая изображение пыток в книге Модеста. – У кого в парадной висеть будет?
Не услышав ответа, я подняла глаза. Модест заламывал руки, лицо его почему-то слегка покраснело. По всей видимости, ему очень хотелось получить эту картину, но он боялся в этом признаться, боясь отказа.
– Потом решим, – выдавил он наконец.
На следующий день наш экипаж остановился около Академии художеств. В этом месяце в одной из примыкавших к ней галерей выставляли новые работы столичных мастеров, заслуживших этот титул не столько благодаря таланту, сколько потому что нашли протекторат в лице меценатов, любивших искусство так искренне и слепо, как никогда не любят ценители, готовые в равной степени восхищаться и ругать. Молодой подмастерье, встретивший нас у входа, провел в галерею. Краснея и смущаясь, он попросил немного подождать и убежал за мастером.
Художественный мир Роя был обширен, кто-то бы даже сказал «богат», но после разграбления Контениума все местные таланты обесценились. Его бессистемно забивали отражением реального мира, выполненного с разным уровнем мастерства, и довольные меценаты, любившие новое вперед хорошего, запускали цепочку лжи. Они организовывали выставки такие, как эта, и представляли академикам работы своих подопечных под эгидой нового слова в мире искусства. Те же, наделенные полномочиями судей, которые не бывают неподкупными, с умным видом выносили свой вердикт, напрямую зависевший от их личной выгоды на этом маскараде лицемеров. После того, как решение академиков было донесено до людей более приземленных и менее подкупленных, оценкой занимался предвзятый плебисцит, по традиции доверяющий «экспертам» больше, чем самим себе, и в последнюю очередь очень аккуратно высказывали свое мнение люди с изящным вкусом. Не роняя себя и своей славы, они признавали картины новых мастеров «экстравагантными» – слово, которое позволяет вам избежать какой-либо прямолинейности в своей оценке в моменты, когда вы зажаты между мнением, которое следует высказать для поддержания своего статуса, и своим чувством, – и дальше с чувством брезгливости избегали всяких вопросов. Всю эту цепочку я как наяву видела, бродя между стендами с мрачными натюрмортами, батальными картинами и простенькими аллегориями. Но, дойдя до марин, я вдруг почувствовала, что не могу сделать ни шага.