На ней пенилось живое сизое море, толкались волны у песочного берега, и поднимавшееся из воды солнце окрашивало белые паруса в мягкие розовые тона. Я не могла знать этой картины, но удивительным образом я знала, что это она.
Нить Халиаса – это ожерелье, которое влюбленный принц Ноксора, Халиас, преподнес Патриции Фэлкон среди прочих подарков на сватовство. Согласно летописям, Нить Халиаса была собрана из девяносто девяти равновеликих камней розовых оттенков, каждый из которых был отшлифован до идеальной сферы. На рассвете в один из дней, когда принц находился в Контениуме, ожидая ответа Патриции, на горизонте показались девяносто девять аксенсоремских парусников, окрашенный в розовый цвет восходом солнца. На одном из них плыла принцесса.
– Модест! Модест, посмотри! – позвала я громче необходимого, он и без того шел рядом со мной.
Аксенсоремец обернулся в сторону картины, на которую я указала, но лицо его не выказало ни удивления, ни восторга, ни злости.
– Я знаю эту картину, – сказал он, отворачиваясь.
– Знаю? И все?
– Все.
– Но ведь это Нероль! – вскипела я. – Вот здесь, видишь?
Я указала мизинцем на семиконечную звезду, оставленную на корпусе главной каравеллы.
– Удивлен, что ты различаешь ее подпись.
– Как ты сказал?
Между нами вклинился Феофан.
– Ого! Берег блестит, – он помотал головой из стороны в сторону, рассматривая переливы перламутра. – Красиво.
– Это не просто красиво! – возмутилась я. – Картина изумительна! Это ведь «Нить Халиаса», да? А что тут написано? Мыс Шато дю Мон? Этот огрызок? А автор кто?
– Джек! – окликнул Модест, бледнея. – Не надо.
– Как это не надо? Ведь здесь даже на масле крошка перламутра! Могу поспорить, что картина будет светиться, если мы опустим шторы! Это работа не кисти здешних мастеров, она им не принадлежит!
– Нет смысла об этом переживать. Она больше никому не принадлежит, так не все ли равно, где ей оставаться?
– Но это неправильно!
– Опять ему все неправильно, – пробурчал Феофан, отходя.
– Была война, Джек, – нехотя напомнил аксенсоремец. – Победитель забирает у проигравшего то, что хочет забрать. Нет ничего удивительного в том, что они разграбили галереи Контениума, главное, что остались люди, способные их воссоздать.
– Но они выставляют картины за свои работы! Вопрос даже не в честности, вопрос в чести! В достоинстве, в конце концов!
Модест пожал плечами.
– Своими поступками они признают, что неспособны воссоздать мастерство моего народа, и воруют из зависти. Что ж! У них наконец-то появился вкус!
– Не хохми. Не понимаю, как это может тебя не задевать.
– Ты все никак не можешь понять, что вещи, которые они не уничтожили, они спасли.
– Они их не спасли, они их присвоили!
В оседающем крике в зал вновь вошел подмастерье и пригласил нас в рабочий кабинет художника. Модест последовал за ним, и торопливость, с которой он вышел из галереи, была похожа на бегство.
Портрет был готов довольно скоро, и между экзаменами мы в последний раз пришли в мастерскую, чтобы взглянуть на него прежде, чем картину покроют лаком.
– Только посмотрите – обе ваши рожи на одном полотне! – хохотал Джек. Картина ему понравилась с первого взгляда. Он находил ее забавной по тому, насколько похожи были Феофан и Модест на самих себя – таких, какими Джек привык их видеть с утра и до вечера, а не других, какими они становились в кругу незнакомцев. Ни одна черта не была искажена приемами портретистов, нарочно льстящим своим моделям, хотя в некоторой степени лица на портрете были примяты озабоченностью, которая в последнее время точно прилипла к коже, но и это было хорошо, потому что беззаботные лица Джек находил безжизненными и дурными. То, как тонко отметил художник их особенности, проявившиеся в выбранных позах, энергичность, сокрытую в неподвижных жестах, доставляло Вайрону радость тем более сильную, что годы спустя изменяются люди, но не картины, и эта частичка их молодости осталась на холсте навечно в той форме, которая давала простор воображению. Через годы мы бы не вспомнили, какими были, но на полотне мы сохранили присущие возрасту черты. В развороте плеч, положении рук, направлении взгляда содержались оттиски наших характеров.