И все же Джеку не понравилось мое изображение. Художник и впрямь имел наблюдательный глаз: черты лица получились мягче и легче юношеских, линия плеч была как будто бы кокетливо изогнута, спокойный взгляд и тонкая улыбка не придавали мужественности – это была я в тех деталях, которые на картине становились явными и четкими, а в жизни оставались неуловимы для глаза. Джек их боялся и продолжал смеяться.
– Да это же безвкусица совершенная! – говорил он, но его глаза сияли восторгом.
Джек обернулся к Модесту, смотревшему на картину с искрящейся радостью, уже ощущая ее частью своей жизни, видя ее висящей в Гринлоке в потаенном месте, где до нее не дотянулся бы ни один взгляд. Но следующие слова Вайрона заставили его взгляд потухнуть:
– Можно я ее себе оставлю? Я даже знаю, куда повешу! Какое здесь все помпезное и мрачное, а лица смешные! Могу забрать? Могу ведь?
Джек с его исключительной наблюдательностью и поразительной интуицией во всем, что касалось людей, явно понимал что-то из того, что происходило с Модестом в последнее время, оттого и донимал его. Он не мог не видеть, что Модест хотел оставить картину себе, но каждым словом продолжал давить, с затаенной усмешкой следя за его метаниями между желанием оставить портрет себе и невозможностью отказать. Можно было подумать, что Джеку нужен был не столько портрет, сколько удовольствие подергать Модеста за лучшие струны его души. Но, как и всегда, поставленный перед выбором, аксенсоремец благородно уступил:
– Забирай.
– Чудненько! – Джек хлопнул в ладоши, будто отсекая решение Модеста от его же сомнений. – Отправлю в Карт-Бланш, будет висеть в холе и раздражать отца.
***
Последний Турнир должен был стать одной из финальных глав нашей летописи в Амбреке. Он проводился с особым размахом (выпускались двое прямых наследников Красной тройки!) и впервые на моей памяти за пределами замка, чтобы простые люди тоже могли прийти и посмотреть на выпускников Академии придворных наук. Турнир чем-то напоминал заседание парламента: приехали многие министры и рыцари, которые прежде отсиживались в своих владениях, не зная большего удовольствия, чем разъезжать по своим аллодам. Прибыл даже лорд Глен, глава ордена Золотой печати, которого я видела лишь дважды во время открытия парламента из окна его кареты.
Тот год был не хуже и не лучше любого другого. За исключением одного: Феофан был исключен из соревнований по борьбе, впервые не дойдя до финала.
Мы сидели в ложе герцога вместе с компанией престарелых ценителей женской красоты. Ложа располагалась достаточно высоко, чтобы не спотыкаться глазами о чужие головы, и достаточно низко, чтобы видеть происходящее как на ладони. Модест к тому времени ожидал последнего противника в своей группе, а я, неуклюже споткнувшись на жеребьевке о здоровяка Пуар Ту, вылетела из соревнования с четырнадцатым местом.
На площадке стояли Феофан и Людвиг Даунберн. Они медленно передвигались по периметру, примеряясь друг к другу. Людвиг терпеливо ждал атаки, не решаясь лезть первым на алладийца. Толпа простолюдинов возбужденно кричала, призывая участников сойтись в бою. Феофан не выдержал и сделал первый шаг. Людвиг увернулся и попытался вернуть удар, но промахнулся. Он был слабоват, но ловко выскальзывал из захватов, изводя бешеный нрав алладийца. Даунберн легко перемещался с места на место, и Феофан будто боксировал с воздухом. Каждый маневр Луи с артистичностью шута предоставлял людям на осмеяние, выставляя себя виртуозным каскадером. Он паясничал, как и всегда, зная, что стоять на площадке ему осталось недолго, и напоследок выкладывал максимум усилий, чтобы высмеять Феофана.
Прыгать по арене Людвигу пришлось недолго. Бурьян, разгадав его маневр, с медвежьей силой ухватился за плечо Даунберна и опрокинул его навзничь. Рукой он держал горло, стопой удерживал ногу противника. Со стороны было видно, что Феофан не решался сжать его шею достаточно сильно, чтобы Людвиг задохнулся. И потому он мог говорить. И лучше бы он молчал.
На протяжении нескольких лет Даунберн не оставлял своей гнусной привычки задирать всех подряд. Он был поразительным виртуозом в том, что касалось сплетен и оскорблений. Особенно приятно ему было изводить Феофана, который вспыхивал по любой мелочи. Кончено, со временем Бурьян смягчился и овладел собой, но не своим темпераментом. Как и прежде, вывести его было очень легко, а после того как в Академии после очередной драки с участием Феофана, приведшей к травмам среди учеников, ввели строгий запрет на любые ссоры с применением физической силы, мучить алладийца стало еще приятнее.