Учить Феофана остроумию не получалось. Он был прямым, как палка, и в шутках, и в разговорах, разве что сарказм и грубая манера речи доставляли некоторую пикантность общению с ним.
Вот и теперь, ведомый скорее длинным языком и привычкой, чем дальновидным расчетом, Даунберн раскрыл рот для нового оскорбления. Я увидела жестикуляцию его губ и окрасившую рот презрительную усмешку, которая и в лучшие времена будила в Феофане непреодолимое желание "дать ему по зубам".
Но сейчас, вопреки своей привычке краснеть от гнева, он побледнел.
– Феофан, стой! – закричала я с трибуны, но мой голос потонул в скандировании толпы.
Поле огласил истошный вопль.
Алладиец встал и, проигнорировав нас с Модестом, поднял глаза на Днестро. Князь уже стоял на ногах и со смешанным выражением смотрел на сына. Феофан вскинул голову, смахивая челку, и грозно, будто вызывающе, впился глазами в старика. В тот момент, я готова поклясться, он мог сцепиться со своим приемным родителем, если потребовалось бы. Вряд ли Днестро видел, каким пламенем сияют глаза его питомца, но он читал в его позе ту гордую спесь, которая заставляет в юноше видеть мужчину.
Трибуны, прежде походившие на жужжащий улей, подхватили обуявшее всех волнение и то ли возмущенно, то ли возбужденно зашумели, да так громко, что ничего нельзя было разобрать. Феофан стоял, не шелохнувшись, в прежней позе, и Днестро отвечал ему тем же. Судьи и слуги боялись подходить к юноше без особого указания августейшей особы, которая не торопилась вмешиваться. На губы Днестро легла тень усмешки, и он сел обратно. Феофан остался стоять на месте, избегая смотреть на нас.
– Княже, – в ложу вошел один из его слуг в зеленом кафтане и красных сапогах, – императорский слуга просит разрешения говорить с вами.
Днестро махнул рукой, не поднимаясь с места и не зовя слугу войти.
– Пусть исключают.
Стрелец кивнул и вышел.
На площадку выбежала женщина.
– Пустите! Это мой мальчик! – со слезами кричала она, барахтаясь в руках стражи.
Я не выдержала и скривилась. Добродетель девушки состоит в том одном, чтобы привести себя к венцу нетронутой, а от женщины, которой она станет, высшее сословие всего-то и требует, что воспитать ребенка, и всегда было непонятно, как они, существовавшие лишь с одной целью, умели так крупно оплошать. То, что Людвиг не мог поднять ногу теперь, была вина и его матери.
Женщина брыкалась, стараясь вырваться из рук стражников. Била ногами, заявляя, что она виконтесса и имеет право пройти к сыну, когда тот в опасности. Ситуацию еще более усугубляло то, что сам Людвиг, по-прежнему до невозможности театральный, стонал и кричал, ругаясь на все лады.
Феофана дисквалифицировали, окрестив случившееся "несчастным случаем". Трибуны вздохнули с облегчением, поверив в эту ложь, но многим из тех, кто пристально наблюдал за боем, было понятно, что Бурьян нарочно сломал противнику коленную чашечку. Едва ли Людвиг смог бы в будущем ходить без трости, и о том, чтобы получить место первых рыцарей при Красной тройке мог больше не мечтать. Он был жестоко наказан на всю оставшуюся жизнь, и ни один врач не смог бы помочь. А Феофан, безнаказанный, но все еще неспокойный, после речи императора поднялся наверх, чтобы объясниться с князем.
Я вышла из ложи прежде, чем вошел Бурьян, и покинула площадку с черного входа, где должно было быть тише всего.
– Ты сочувствуешь ему? – спросил Модест, когда мы вышли с манежа.
– Это увечье на всю жизнь, – я упала на траву возле скамейки, раскинув ноги в стороны. – В лучшем случае он будет прихрамывать до конца дней своих, в худшем – не будет ходить вовсе.
– Зато и болтать не будет тоже.
За все годы, проведенные в Амбреке, Луи так и не сумел отличиться хоть одним хорошим поступком. С первого и до последнего дня он продолжал язвить, с одной стороны, потому что такова была его подлая натура, с другой стороны, потому что никто уже не хотел с ним связываться: дела у его отца в последние годы шли не так хорошо, как раньше, и это напрямую отражалось на его сыне, привыкшему к уважению и поклонению, которым не вполне искренне одаривали его сверстники. Даунберн в отличие от того же Джека был не просто подловатым, – подлость Джека была всегда изящной наглостью, выверенной настолько, чтобы человек, уличивший его в недобросовестном поведении, выглядел невежей в глазах менее догадливых людей, – он был мерзким, гнусным существом, упоминание о котором за столом портило аппетит и вызывало тошноту, поэтому меня не столько огорчила его травма, сколько причастность Феофана. Модест же был возмущен. На его честном лице проступали неясные розовые пятна гневного румянца, и, будь он более решительным и менее рассудительным, Людвиг вообще бы никогда не поднялся.