– Ты зол? – удивилась я. Модест редко проявлял нетерпение и недовольство: его аксенсоремское воспитание, пусть так и не укоренившееся в его душе, но зато зацепившееся за ум, как всякий заученный урок, удерживало его от преждевременных суждений.
– Я совершенно спокоен, – солгал он, даже не пытаясь этого скрыть. Хоть его лицо и оставалось невозмутимым, но невозмутимость эта была напускной, искусственной, она застыла в напряженной линии его губ, в стеклянных глазах, в которых словно перестал отражаться свет, и походила на театральную маску.
– Модест, – я вздохнула, собираясь с силами. Модест бывал уперт, как всякий идеалист, взирающий на мир с одной точки обзора и отвергающий предложения перейти на другое место. – За то, что сказано шепотом, не ломают ноги. Никто даже не услыш…
– Я услышал.
Я обернулась к нему, желая услышать, что он скажет, потому что он снова лгал. Заметив недоверие на моем лице, Модест неожиданно начал злиться все больше.
– Я прочел по губам, но, Джек, разве этого мало? – он продолжал нависать надо мной. Морщинка, залегшая между сдвинутыми бровями, расколола его маску. – Я не раз слышал то, что сказал сейчас Людвиг. Ты единственный, кто не обращает внимания на то, что творится вокруг!
Я догадывалась, что мог опрометчиво сказать Даунберн. В Алладио матушка Феофана была прозвана Черной вдовой. Еще до того, как она вышла замуж за Бурьяна, она похоронила двух мужей и трех детей, став богатой наследницей их состояний. Все эти люди умирали неловкой, странной смертью через несколько лет после свадьбы. Алладийцы говорили, что ее преследует злой рок, и она была почти изгоем, когда Бурьян объявил о своем намерении жениться на ней. Конечно, рождение Феофана целиком и полностью оправдало ее в глазах общественности, и некоторые даже подшучивали, что Бог задумал для нее одного мужчину, а она, этакая дуреха, не сразу распознала его. Но деталей ее истории никто не знал. Передаваемая сельским людом, среди которого было много обиженных, потому как нрав у Василисы Ивановны был крутой, и просто жестокосердными лжецами, история обросла злыми сплетнями, и теперь уже было поти невозможно докопаться до правды. Собрав множество домыслов и склеив их воедино, воспитанники Амбрека разносили по Долуму слух, что мать Феофана была дамой из полусвета, кокоткой, гетерой, мутой – как только ни называли таких женщин.
– Ты хочешь, чтобы я прислушался к этим гнилостным слухам? – я не понимала неожиданно проявившихся эмоций Модеста. Он всегда был привязан к Феофану каким-то неуловимым, но глубоким чувством, которое повисало в воздухе, стоило им оказаться вдвоем. Первое время мне казалось, что так проявляется его тщательно подавляемая ненависть к семье князя, лишившего его собственной, потом я начала усматривать в этом эгоистический страх остаться одному, потому что мы росли и менялись, а Модест оставался прежним: его будущее было ограничено небольшим поместьем Гринлок, которое император подарил ему на день совершеннолетия, и в этом будущем не было ни славы, ни чести.
– Гнилостным слухам? – воскликнул Модест. – Проблема вовсе не в слухах, Джек! Проблема в тебе! Ты отстраняешься от нас, отворачиваешься, всякий раз, когда должен помочь!
Должен. Должен. Должен! Всякий считал, что я ему должна. Это слово, накладывающее на человека непонятное бремя зависимости от желаний других, тяготило меня еще потому, что я чувствовала: за свою короткую жизнь я задолжала так много, что мне было вовеки не расплатиться. Я чувствовала, что должна как-то возместить Альфреду его терпение и преданность, хоть предан он был вовсе не мне, что должна повиноваться герцогу, потому что он создал для меня новую жизнь, пусть она была далека от нормальной, что должна окружающим, потому что жизнь, которой наделил меня Вайрон, была полна обязанностей перед высшей знатью, продиктованных традициями и этикетом, и перед простыми людьми, обращавшимся к этой самой знати в поисках справедливости. Я была должна всем, в то время как у меня самой не было ничего.
– Когда я тебе задолжал, Модест? – его гнев разбудил во мне ответное чувство, ничуть не менее сильное и разрушительное. – Или ты забыл, что все эти годы ты провел не отбросом, а достойным человеком только благодаря мне? Это я соскребал твое расплывшееся по задней парте «я», это я раз за разом заступался за тебя, когда тебе это было нужно, это я позволил тебе жить в этом чертовом обществе, не оглядываясь по сторонам! Это ты должен мне! И ты должен заткнуться прямо сейчас!