– Говоришь так, словно я сам ничего не стою!
Модест стоил многого. Его дружба, заслуженная тем трепетным отношением, с каким Джек рассматривал через лупу своих внимательных глаз его раненое сердце, сшивая его лоскуты, ошибаясь, вспарывая нити и на живую перешивая заново; дружба тем более дорогая, что на все усилия, затраченные на него, Модест отвечал десятикратно, что его преданность, граничившая с эгоизмом, который оберегает любящую семью от распада, была безусловной. И не было в этой дружбе ни выгоды, ни условностей, был только необъяснимый душевный порыв, возжелавший создать эти узы; так часто зрячая душа прежде разума угадывает среди сотен людей тех немногих, кто достоин внимания и дружбы.
Но в пылу гнева все мои чувства притупились, и я не могла вовремя остановиться, преследуя сладкое удовольствие в том, чтобы еще больнее задеть человека, задевшего меня.
– Так и есть! Может, в Аксенсореме ты и король, но здесь ты никто! Феофан – будущий князь Алладио, я – будущий герцог, ты…
Модест побледнел. Он почувствовал слова, которые я намеревалась сказать, и отшатнулся, как от удара.
– Ты не смеешь…
Дружба выше влюбленности, но и она, как всякая привязанность, опасна. Хорош острый меч – раны от него затянутся, но плохо то лезвие, которым оборачивается духовная близость, – всякую минуту оно занесено над твоей головой, но ты о нем не знаешь. Лишь неосторожное, в пылу ссоры сказанное слово явит тебе опасность. Удар этого клинка – предательство, которое никогда не забывается.
Я должна была остановиться, но это было выше моих сил.
– Вся твоя забота о нас и нашей дружбе – это попытка построить заново то, что у тебя отняла война. Ты не думаешь о нас, ты лишь создаешь комфортные условия для себя в мире, в котором живешь только ты один! На мои желания, на мою личность, тебе все равно! Так вот! Если ты хочешь быть моим другом, то люби меня таким, какой я есть, а если нет – то вали к черту!
На лице Модеста отразилась горечь.
– Что ж, – через силу сказал он, – в одном ты прав. Мне действительно стоит уйти.
Он и правда сделал несколько шагов в сторону стадиона, но вдруг обернулся.
– Я просто не понимаю тебя!– признался он. – Но я хочу понять! То, как ты бываешь холоден и замкнут, и то, как ты бываешь с нами открыт и беспечен; то, как ты умеешь игнорировать нас, не замечая ничего вокруг, и то, как вовремя порой ты появляешься и легко предотвращаешь любые ссоры… Будто ты не один человек, а сразу два!
Все хорошее, что он перечислил, что он любил во мне, принадлежало Джеку. Это он был изворотливо общителен, это он умел быть обманчиво приветливым, это его слушали, раскрыв рты, и к нему же обращались за помощью. Про меня же говорили одно: «Джек снова в плохом настроении». Но с тех пор, как Джек перестал появляться, напряжение между мной и Модестом продолжало расти. Ссора была неминуема.
– Я не хочу, чтобы ты меня понимал! – закричала я ему в спину. – Что вообще можешь понять ты, лишенный семьи и дома, лишенный обязанностей, лишенный долга? Думаешь, будто мы такие уж и друзья?
Он ушел, так и не оглянувшись, оставив меня в одиночестве разбитой и злой. Постепенно мутная пелена кипящей злобы и яда, наполнивших мое сердце мерзкими мыслями и чувствами, которые были тем сильнее, что рождены были не из любви, а из обиды, стала рассеиваться, и летевшие одно за другим оскорбления отдавались в ушах неясным шумом, но я знала, что это они. Они резали мое сердце от того, что я была жестока, они причиняли мне боль, потому что это была та правда, в которую я верила из чистого тщеславия. Я никогда не могла положиться на других людей, не могла довериться их стихийной доброте и искренности, которой они одаривали меня чаще, чем я заслуживала. Радость от дружбы, которую испытывал Джек, становясь тем же ураганом неясных, иррациональных чувств, – тех, что проецировали они, – я не могла понять и отравляла все сомнением, причины которого всегда гораздо примитивнее, чем эфемерное, абстрактное, данное властью небес или момента, чувство приязни.
И все же больнее всего было другое – недовольство Модеста, непредвзятое, очевидное, доведенное до точки кипения, когда он уже не мог терпеть. Я чувствовала, что отдаляюсь от него, а вместе с ним и от Феофана: в моем уме мы трое не существовали раздельно, – с потерей одного распалась бы связь между двумя другими – и то, как сейчас рвались сшившие нас нити, разрывало меня на части. И было до того больно, что мое сердце почти лопнуло, переполнившись страхом, сожалением и отчаянием. Кровавые раны, которые мы нанесли друг другу, омывали горячей волной мои внутренности, и все внутри кипело.