За время обучения в Амбреке я отказалась от дружбы многих других детей, и в этом была вина Модеста. Потому что несмотря ни на что, среди сотен, тысяч людей, которые предлагали мне свою дружбу и которые могли быть мне полезны, я выбрала его так же, как он выбрал Джека Вайрона.
Глава 18.
В императорском саду
Летом пышным цветом расцвел императорский сад Сен-Розе, охватывавший всю территорию Амбрека, на которой без малого стояли три замка и Академия придворных наук. Сен-Розе был заложен после победы в Великой Северной войне, когда резиденция императора состояла из одной только крепости и примыкавшего к ней леса. За сотни лет императорский сад разросся до огромного дворцово-паркового ансамбля, который по своей площади мог соперничать с Висячими садами Альгамы, где жили султаны Алькаира, но по старой памяти народ продолжал называть Сен-Розе императорским садом. Вопреки тому, что писали о нем путешественники, Сен-Розе не был вечноцветущим парком, хотя такие замечания очень льстили короне Роя, а потому как подобающее большинство путешественников могли смотреть на резиденцию императора только через золотые прутья ворот и только на почтительном расстоянии, то ложь оставалась нераскрытой. Некоторые из числа тех, что так и не были приняты ко двору, дабы подчеркнуть собственную значимость на родине, воспевали оды императорским цветам, а на вполне закономерное замечание: «Погодите, но какие же цветы зимой? Зимой в Витэе снег!», отвечали, что цветы растут над снегом и почва в Долуме так живительна, что цветут даже яблони. На самом же деле, отдельные участки Сен-Розе зацветали в марте, порой и правда поверх снега взгромождались цветы, но по-настоящему раскрывался он лишь в начале июня, когда распускались тяжелые розы, затмевавшие сочную зелень кустов гроздями бутонов. В ветреную погоду их запах доносился даже до верхних этажей замка, где почти безвылазно пребывал Модест в перерывах между семестрами. Потому удивительно ли то, что Глория услышала их запах сквозь открытое окно своей гостиной?
– Когда-нибудь я выкошу все эти розы, – зло пробормотала Глория, поднимаясь, чтобы закрыть окно.
– Какая потеря, – равнодушно пожала плечами мадам Ла Шер, словно вопрос этот был уже решен. – Надо же, теперь вы в фаворе у императора: вас стережет всего одна гончая, да еще и престарелая.
Мадам Ла Шер кивнула на посапывавшую в углу старую герцогиню Бронштейн, выписанную, как шутили в народе, прямиком из казематов. Эта женщина, глубоко старая и неспособная оказать Глории никакой помощи ни как фрейлина, ни как связующее звено между императрицей и революционно настроенной знатью, была матерью принца Георга IV, чью семью изгнали в самую дальнюю провинцию Сордиса за восстание на Партиците против Эмира I. Герцогиня Бронштейн, еще недавно казавшаяся фигурой внушительной, сильно сдала за годы, проведенные в монастырской келье среди серых стен, от которых стужей несло даже в теплое время года. Эмир I, стремившийся упрочить императорскую власть, не имея при этом особых талантов ни в политике, ни в государственном устройстве, посчитал хорошей идеей назначить герцогиню Бронштейн фрейлиной императрицы. Так, как ему казалось, он убивал двух зайцев: озлобленные друг на друга женщины были готовы любыми наветами сжить друг друга со свету. Однако герцогиня была плохой ищейкой: всю жизнь проведя в кругу высокопоставленных людей, нежась в их внимании, почтении и готовности оказать любую услугу, она, не сумевшая предугадать замысел сына, находившегося всегда на виду, плохо умела отличить коварство и злой умысел в хитросплетениях речи.
– И все же я удивлена тем, что вы сумели выносить ребенка. После всех этих несчастных выкидышей, – графиня покачала головой, будто сочувствуя Глории и забывая, что это она в своих букетах передавала ей набор трав с тем, чтобы императрица могла вытравить из себя плод.
– Я предупреждала своего достопочтенного мужа, – герцогиня Бронштейн сонно приоткрыла глаз, и тот бессильно закатился обратно, явив миру желтеющий белок, – что не смогу выносить дитя до энима. Он отказывался мне верить и поверг стольким мучениям ни за что.
Глория уже достигла возраста, когда человеческие силы в теле неферу достигают расцвета и их тело перестает стареть. Отныне и впредь Глория была первой красавицей в Рое. Она сохранила бледность и мягкость тонких, как стебель ландыша, рук, свойственную молодости грацию, нежное лицо, обманувшее не одного человека. Ее облик дышал чистотой и свежестью, и, видя этого ангела на воскресных бдениях, люди Роя невольно смягчались по отношению к аксенсоремцам. Но Глория ни на минуту не забывала о ненависти к людям, которая внушала ей отвращение даже при взгляде на своего сына. Милости, которыми одаривал ее Эмир, окрыленный радостью от знакомства с сыном и ожидавший, что после его рождения супруга смягчится, воспринимались ей как данность и ничуть не трогали ее закованного в металлическую оболочку сердца. Их ребенок рос, встречая мать в галереях дворца и не узнавая ее.