– Как трагично, – вздох мадам Ла Шер, украшенный переливом ее голоса, похожим на сочувственный стон, окончательно усыпил герцогиню, и та, отвернув голову к тени портьеры, снова заснула.
– Вы нашли человека, о котором я говорила? – Глория пыталась скрыть свое волнение, но от мадам Ла Шер было сложно что-то утаить.
Лицо графини приняло скорбное выражение.
– Увы, – вздохнула она, – в Шан-Клебе не стоит ни одного аксенсоремского парусника, а Послесвет, как вам должно быть известно, подожгли неизвестные незадолго после того, как вы вышли замуж. Я сделала все возможное, чтобы найти этого человека, но, видимо, он не хочет быть найденным.
– Пантазис не трус, – сказала Глория, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнице. – Он бы не исчез так просто.
– Может, он вернулся домой?
Императрица кинула на мадам Ла Шер испепеляющий взгляд до того свирепый, что эта неустрашимая, жестокая женщина вздрогнула, вжавшись в кресло, но уже в следующую секунду вновь повеселела.
– Он ни за что не вернулся бы в Аксенсорем! Он обещал!
Герцогиня Бронштейн подпрыгнула на кресле и сонно заозиралась по сторонам. За возобновившейся светской беседой она заснула вновь.
– Что же это мы все о делах, да о делах? – поигрывая писчим пером, спросила мадам Ла Шер, убедившись, что старуха заснула. – Расскажите лучше, как вам понравился мой прошлый букет.
С тех пор как три года назад Глория избавилась от необходимости делить постель со своим супругом, родив ему наследника, ей в качестве подарка ослабили поводок, позволив приглашать к себе приятельниц, однако за ней по-прежнему велось вялое наблюдение. Впрочем, уже давно наблюдение велось не столько за ней, сколько за ее подарками: все их подвергали тщательному досмотру, объясняя это некими ядовитыми тварями, которых может подсунуть отправитель; нередко, пройдя через третьи, пятые руки эти подарки – колье, кольца, броши, шелковые платки, дорогие меха – оказывались подменены или ополовинены. Уверенной Глория могла быть лишь в том, что передавали ей непосредственно в руки, но возможностей встретиться с императрицей было мало, только Модест время от времени приносил Глории ларцы, переданные через доверенных слуг, проникавших во дворец под предлогом сопровождения учеников Академии. Чем меньше была стоимость подарка, тем меньше ему уделяли внимания. Цветы из Вен-Аля стоили, безусловно, дорого, но век их был краток, потому, осмотрев бутоны на предмет записок, императрица получала букеты почти нетронутыми и читала длинные письма от своей сердечной подруги на оборотной стороне гофрированной бумаги или лент.
– Я нашла, что он довольно мил, – ответила Глория. – Ветка олеандра оживила композицию. Вашему мужу, полагаю, такие букеты были более всего по душе?
Мадам Ла Шер горестно вздохнула, как вздыхают люди, не совсем искренние в своем горе и не сильно пытающиеся это скрыть.
– Верно, верно. Бедный Якоб, он так любил выпивать по кружечке чая на ночь, когда я сама подносила ему чайник, украсив блюдце цветами олеандра. Он усаживал меня рядом с собой – он никогда ничего не ел и не пил в одиночестве, всегда норовил поделиться с другими.
– Какая щедрость, – фыркнула императрица. Она и сама немного побаивалась графиню Ла Шер, поэтому никогда не отворачивалась от своей чашки в ее присутствии.
– Помню, мы сидели в вечерней тишине его кабинета, и он в который раз объяснялся мне в любви, – продолжала вздыхать мадам Ла Шер. – Бедняга так и не научился языку цветов.
– Что вы говорите! – улыбнулась Глория. – Как жаль, что такой романтичный человек умер так рано. Надеюсь, вы хоть успели с ним попрощаться?
– Конечно. Как вам, должно быть, известно, его ударил приступ в один из таких вечеров, когда кроме нас двоих и его камердинера в комнате никого не было. Я бережно храню в сердце воспоминание о том, как наклонилась к его рту, прислушалась к его дыханию, и прошептала: «Дорогой, если вы погибнете сейчас, то не отчаивайтесь – мы встретимся на той стороне».
Поэтичность иных женщин умиляет, но эта милость – брошенный в глаза песок: ослепив вас, она создает неверное представление о тонкости натуры там, где живет один лишь расчет. Графиня Ла Шер, баронесса Юн, взяла за правило по вечерам, когда ее муж был дома, приносить ему чай, а венки олеандра, которыми она украшала блюдца, щекотали ей нервы, приводя в возбуждение от кажущейся очевидности преступления. Когда граф Ла Шер, уже давно чувствовавший себя дурно и не появлявшийся на людях, вывалился из кресла, баронесса Юн не могла не возликовать и в первую секунду, вскочив со своего места, она была так счастлива, что скрывать распиравшее ее ликование было даже больно. Громко, навзрыд она приказала камердинеру сейчас же отправляться за врачом, и стоило ему выйти из комнаты, она выбросила олеандр в камин. Врач все не находился – днем ранее графиня Ла Шер отправила его в соседнюю деревню помочь с эпидемией гриппа, а так как сама она обладала отменным здоровьем, то бояться ей было нечего, и поместье Вен-Аль осталось без лекаря. Графиня возвышалась над мужем и с мечтательной улыбкой смотрела, как он силится что-то сказать, но не может: паралич уже сковал его, и только глазные яблоки продолжали вращаться в орбитах. Он умер через несколько дней в своей комнате. Он не видел никого из близких: письмо сыну запаздывало, камердинер не решался нарушить горя графини, дежурившей у кровати мужа денно и нощно, следя за тем, чтобы до конца своей жизни Якоб видел только ее блаженное лицо, за которое продал свою душу и жизнь, и слушал ее исповедь о том, как сильно она ненавидела его все мучительные годы замужества. К тому моменту, когда Отто Ла Шер соскочил с коня перед дверью родного поместья, его отец, Якоб Ла Шер, был уже холодным трупом.