Это произошло три года назад, но графиня по-прежнему помнила все в мельчайших деталях. Каждое воспоминание, тщательно оберегаемое, льстило ее уму.
– Я слышала, – заметила Глория, – что граф Ла Шер умер от отравления. Как же вы избежали его участи, раз всегда ели с ним за одним столом?
Мадам Ла Шер со скромной кроткой улыбкой, теперь уже не сходившей с ее губ, молча потерла указательный палец.
– Неужели?.. Я думала, что это все вымысел, – задумчиво сказала Глория, давя на палец, который однажды наколола на перстень отравительницы. – Что вы будете делать дальше?
– Дальше? – переспросила мадам Ла Шер, скосив глаза на дремавшую в углу старую фрейлину.
– Полагаю, у вашего мужа остались наследники.
– Ах, вы об этом, – понимающе кивнула графиня. – Полагаю, я продолжу торговать цветами.
Глория придала этим словам – брошенным так естественно и просто, что в них можно было заподозрить искренность, – зловещий оттенок, но графиня в самом деле не собиралась строить козни против своего пасынка. Отто был мил. Он рос у нее на глазах с семи лет, и оттого ли, что он был с ней ласков, оттого ли, что защищал ее даже тогда, когда злая молва была права, оттого ли, что он был всегда серьезен и прямолинеен и потому все его лучшие порывы души, каких было немало, были вполне искренни, мадам Ла Шер не могла думать о нем иначе, чем о своем если не сыне, то хотя бы племяннике. Этот мальчик был единственным человеком на всем белом свете, перед которым ей было немножко стыдно за то, что она не оправдывала его ожиданий.
– К слову, не хотите завести парочку донных рыбок? – спросила графиня.
– Зачем это?
Мадам Ла Шер посмотрела на нее с лукавой улыбкой, сузив свои лисьи глаза, которые будто говорили: «Уж не думаете ли вы, что я и правда травила мужа олеандром?». То, как она травила Якоба, тоже было связано с юным Отто. Яд олеандра распознал бы любой врач Вен-Аля, – им издавна травили неверных мужей – но метилртуть распознать не смог бы никто, и потому, что бы ни говорили злые языки, мадам Ла Шер была чиста перед сыном графа в том извращенном понимании чистоты и морали, которое имела эта хитрая женщина.
– Возможно, когда-нибудь вам пригодится то, что они умеют, – пространно ответила графиня. – Откройте окно, от этой бабки несет плесенью.
Мадам Ла Шер решительно поднялась и, подойдя к окну, сама распахнула створки. Теперь эти две женщины стояли рядом, вдыхая теплый воздух, – теплый еще и от того, что отяжелявший его запах роз будто нагревал его, своим ароматом разжигая кровь жителей и посетителей резиденции, – и смотрели в окно, где выпускники Академии прогуливались вдоль широких тропинок, прощаясь с Амбреком.
– Посмотрите-ка! – воскликнула графиня. – Разве это не юный Джек?
Глория опустила глаза вниз. По тропинке вдоль плотных рядов розовых кустов по направлению к беседке шел молодой человек. Шаг его был быстрым, как у всех тревожных людей, спина – прямая, точно под подкладкой его пиджака скрывалась металлическая пластина. Будто чувствуя, что за ним следят, он оглядывался по сторонам и, никого не заметив, снова опускал голову. Он был без друзей: Феофан прощался со своими товарищами, Модест уже третий день сидел в музыкальной комнате и отказывался выходить. Приближающееся расставание бередило его нежное сердце, и он наслаждался печалью, в которой ощущалось предсмертное дыхание юности. Привыкший ожидать от будущего лишь плохого, он с тревогой пытался предсказать последующие годы, где из раза в раз обнаруживал себя в изгнании и плену дворца. Модест не был глупцом и понимал, что ни Джек, ни тем более Феофан, не вернутся за ним в замок: поглощенные новыми обязанностями и знакомствами, они забудут о нем так же, как забыли в Аксенсореме. Для них он был лишь каплей в море, но они для него были всем миром. Его тоску могла понять только Глория, но вылечить ее не мог никто, и потому появление Джека разожгло в ней чувство, схожее с ненавистью.