– Выскочка, – Глория зло щелкнула языком.
– Разве? – мадам Ла Шер в тайне посмеивалась над тем, как прямодушно Глория выражала свои чувства. – Отто рассказывал, что он славный парень, хоть и не без странностей, но чего еще ожидать от ребенка с такими глазами, верно?
Глория не могла объяснить той инстинктивной ревности к Джеку Вайрону, которая вспыхивала, как костер, когда она видела Модеста в его компании. Также она не могла унять чувство еще большей ненависти к Феофану Бурьяну, когда замечала на племяннике синяки и узнавала, что он снова подрался с этим невоспитанным алладийским дикарем.
– Он заезжал к нам с год назад по возвращении из Аксенсорема, – поделилась графиня. – Привез один из тех очаровательных кустов бугенвиллеи, которые вам так и не удалось выпросить у сестры.
– Как вас легко подкупить, – глухо отозвалась Глория.
Мадам Ла Шер улыбнулась. Подкупить ее было непросто. Сердце этой йоллской лисицы было невозможно заполучить подарками, ей нужна была жертва, но в редких случаях доставало и того, чтобы выразить единодушие тому, что было дорого ее сердцу. Ее подкупил не куст аксенсоремской бугенвиллеи, – сколь редка она ни была на землях Валмира, мадам Ла Шер без сожалений бы вырвала ее и выбросила в море, появись у нее такой каприз, – она прониклась небольшим, но, как ей казалось, очень важным проявлением внимания к ее пасынку. Возвращаясь из Аксенсорема, Джек купил у ювелира множество красивых вещей, самой прекрасной из которых был браслет из розового жемчуга: каждая бусина была закована в прозрачное стекло, и, проходя через него, свет преломлялся, множился и заставлял прожилки жемчужин искриться. Этот браслет Джек подарил Ла Шеру, когда по дороге из Аксенсорема остановился в их замке. Подарен он был с полусерьезным предложением:
– Носить ты его не будешь, но, если подаришь своей возлюбленной, и она, и я будем счастливы.
Сказано это было в шутку, – Джек не верил в любовь, как не верила в нее и мадам Ла Шер, – но Отто относился серьезно ко всяким словам, к которым, напротив, стоило бы относиться легкомысленно хотя бы потому, что они лишь способ выражения учтивости. Прогуливаясь вечером по замку, графиня Ла Шер видела, как Отто, положив перед собой лазурный ларец, смотрит на украшение в глубокой задумчивости, словно взвешивая в уме, достойна ли его новая возлюбленная такой чести. Когда он закрыл крышку ларца, графиня поняла, что сердце пасынка еще не готово к тому, чтобы оказаться в чьих-то руках, и это знание ее успокоило. Она не была уверена в том, что сможет делить своего его с другой женщиной, не портя ей при этом жизнь.
– Как жаль, что Отто родился мальчиком, – вздохнула мадам Ла Шер, смотря на Вайрона и угадывая в нем мягкие черты, придававшие его всегда напряженному лицу романтичность и ласковость. – Они с Джеком были бы очаровательной парой.
– Отто бы вам не нравился, случись такое, – едко откликнулась Глория. – Вас, мадам, тошнит от добродетельных женщин.
Мадам Ла Шер рассмеялась, позабыв о дремавшей в кресле фрейлине. Она и впрямь не любила этих шарлатанок, выигравших у судьбы кротким нравом и чистотой мыслей, которым были подвержены люди со скудным воображением, счастливую жизнь.
– Кстати, о добродетельных женщинах, – вдруг вспомнила графиня. – Слышала, что прибыл посол из Лапельоты вместе со своей супругой.
– Да, сеньора Рюго снова здесь. Могу поклясться, вы встретитесь с ней на праздновании совершеннолетия маркиза Вайрона.
– Вам она не нравится, – заметила графиня. – А как по мне она замечательная!
– Она, – Глория понизила голос, косо поглядывая на герцогиню, – фальшивая.
– Что вы! Она совершенно типичный представитель своей страны. В Лапельоте доброта и открытость – это необходимый атрибут всякой важной дамы, но что у нее в голове? – не думаю, что мы когда-нибудь узнаем, – графиня де Вен-Аль в отличие от Глории не торопилась делить людей на врагов и товарищей, предпочитая наблюдать за ними издалека и прибегать к их помощи в редких случаях. – Она намекнула мне, что у нее есть ребенок в Долуме, – как у вас, как и у меня – и она очень хочет с ним встретиться.