Джек некоторое время посидел на лавке, затем поднялся и пошел дальше.
– Если вы не против, графиня, – Глория проводила взглядом фигуру Джека, скрывшуюся в беседке, – я бы хотела поздороваться с маркизом.
***
Под навесом сладкого запаха роз я проводила последние дни в Амбреке. Выпускная церемония прошла пару дней назад, и со дня на день я ожидала экипаж, который должен был отвезти меня в Красную розу. Задержка отнюдь не разозлила меня и даже наоборот: чувство, с которым закрываешь определенный период жизни, так долго ассоциировавшийся с конкретным местом и конкретными людьми, – смесь радости и тоски, накопленные за годы, проведенные там, и вдруг разом обрушившиеся на тебя с осознанием потерянных лет – это чувство, особенно острое в момент, когда голос директора дрогнул при прощании, улеглось. Пространство вокруг Академии не схлопнулось, и она не исчезла, на жизни вперед сохранив в своих стенах воспоминания выпускников, и готовая ими поделиться, когда они вернутся к ней со своими детьми.
В один из таких дней я сидела в ажурной беседке, лениво водя карандашом по бумаге. Передо мной, положив тяжелую голову на мраморные перила, млела на солнце полная роза. Ее богатый томный вид никак не ложился на бумагу, и я правила рисунок снова и снова, меняя линии, но не меняя сути: рисовала я дурно.
– Вам нравятся наши цветы?
«Когда они успели стать вашими?», – я подняла глаза.
По вежливо-холодному голосу, который, тем не менее, был ласков, словно эта ласковость была ему придана с рождения, я узнала Глорию. Это была не первая наша встреча. С тех пор как она родила сына, ей позволили гулять одной по резиденции и выходить в сопровождении доверенных людей императора. Такая милость объяснялась тем, что Эмир по своей простоте думал, будто рождение сына может примирить эту женщину с жизнью в Рое. Однако, как мне было известно, сына она не жаловала: слишком много в ребенке было от его ненавистного отца, чтобы принцесса Аксенсорема могла его полюбить.
Я поднялась и поклонилась ей.
– Императрица…
– Не стоит, – Глория жестом разрешила мне сесть. – Не пристало рыцарю Белой розы так легко склонять свою голову.
Я жалела ее, но она не жалела меня. Это была странная неприязнь, которую невозможно увидеть, но вполне реально было пощупать – настолько осязаемой она казалась. Ни действием, ни словом Глория не выражала своего пренебрежения, однако рядом с ней я буквально задыхалась. Из всех людей мира она любила только своего племянника.
– Я еще не посвящен, ваше величество, – я спрятала набросок в карман.
Глория присела рядом.
– Прекрасные розы, не правда ли? Достойные императорской семьи.
В ее устах даже безобидное замечание становилось горьким, как яд. Императоры столетиями угнетали народы, и сама их династия была построена на крови. Чего стоил один Август II: его армия подчинила королей Сандинара, его послы были причастны к убийству юного короля Нортума, по его приказу разорили Аксенсорем. Со времен окончания Северной войны Рой сам стал Черной чумой.
– С вами трудно спорить, – кивнула я.
– Вы знаете, откуда они?
– Никогда не задумывался об этом.
– Тогда позвольте мне рассказать вам одну историю из летописей Амбрека.
Глория уже не первый год сеяла семена сомнений в головы юношей Амбрека. Она мудро полагала, что для того, чтобы плоды созрели, нужно время, и подкидывать плевелы к старому древу не стоит – оно может оказаться бесплодным.
– Эта история о появлении в садах Роя красных роз. Возможно, для вас она так и останется историей, и вы не поймете посыла, но мне очень хочется поделиться ею именно с вами, – я ничего не ответила, показывая, что слушаю, и она продолжила. – Однажды, давным-давно, когда империя еще только укрепляла границы своих новых владений, во дворец привели человека. Дозорные утверждали, что он вышел из Заповедных лесов, но когда они попытались его схватить, большая часть оказалась мертва прежде, чем они сделали хоть шаг. Мужчина потребовал встречи с императором Клавдием. Тот не был трусом, хоть и был тщеславен до низости, и принял странника. Никто не знает, о чем они говорили, – Клавдий приказал покинуть залу каждому из его подданных. А когда двери приемной залы открылись, в руках правителя придворные увидели куст черных роз. Через пять лет от белых цветов Сен-Розе, созданного в память о почившей супруге императора, ничего не осталось. Почву напитали кровью, и сад втянул в себя благодатную влагу, пустив ее по стеблям цветов. Белые лепестки роз налились кровью, и среди них спрятали тот самый куст черных роз. Как знать, быть может тот куст все еще здесь?