– Это розы Мортема, – Глория взвесила на руке бутон. – Никто не помнит, откуда они появились и как покрыли весь сад, но больше это место не принадлежит людям, оно отдано Дальним землям, и эти розы тому доказательство. Они околдовали императора и все его королевство, кровью своих лепестков возведя убийство в рамки богоугодных деяний. Вам должно быть известно, кем был тот человек?
Ее колючий взгляд въелся в меня, силясь найти на моем лице какой-то лишь ей одной известный ответ. Но ему было не за что уцепиться. Я знала эту историю. Это сочинение посла Кси я разбирала вместе с Вайроном. Написано оно было на редкость сложным языком, и многие вещи, описываемые в нем, служили скорее украшением слога, чем прописной истиной. Так, например, было доподлинно известно, что граф Ленван Варно – принявший фамилию Вайрон после основания ордена Белой розы – был верным слугой императора Клавдия с юных лет. В последних сражениях Великой Северной войны его войско разбил Черный принц, и долгое время его считали погибшим. Спустя несколько лет он объявился в столице. На встречу с императором Клавдием, Ленван и вправду принес цветок, но был это цветок шиповника.
Таких историй за время войны было немало, и редкие люди усматривали в них тайный смысл, но женщины и ученые толкователи склонны расщеплять истину на мелкие клочки и собирать в обратной последовательности, меняя факты и углубляясь в детали, порождая ложь и догадки.
– Мне неизвестно, императрица, – ответила я. – У вас есть какие-то предположения?
Глория терпеливо молчала. Я молчала в ответ. Наконец, она протянула изящную руку и, обхватив крепкой рукой бутон, на который я любовалась, сорвала его. Бархатные лепестки полетели на землю. Глория протерла руку платком и вышла из беседки.
Я щелчком пальца сбросила осевшие на лавочку лепестки.
Глава 19. Чувство, оставшееся безответным
Слуги уложили последние чемоданы. Я распрощалась с теми немногими, кто еще не успел уехать, и села в карету. В следующий раз дверца должна была открыться далеко от Амбрека.
Всю неделю во дворе были слышны радостные крики и трогательные прощания. Мы все разъезжались: одни уезжали домой, другие – направлялись в ордены. Клод фон Делен собирался предстать перед советом Белой розы уже в сентябре, Жан Коль, сын главы Казначейства, оставался в столице помогать отцу, Феофан как наследник ордена Четырехглавого Креста выехал в Алладио представиться старым воякам и повидаться с друзьями, учившимся в Дарграде. Модест, как бы ни рвался уехать «хоть куда-нибудь», остался в своей башне ждать, пока кто-нибудь спасет его от тетушки-дракона, направившей на него все свои внимание и любовь. Поговаривали даже, что Глория выслала к лорду Глену гонца с просьбой принять Модеста в его орден. Так и до места главы было недалеко: у магистра не было наследников. Впрочем, он был достаточно молод, чтобы рассчитывать еще на двадцать-тридцать лет жизни, и в преемниках не нуждался.
Кони не торопясь тянули за собой по широким улицам столицы большую красную карету, обитую бархатом. Иногда снаружи доносилась ругань кучера, хлеставшего проходимцев, кидавшихся под ноги коням.
Я развалилась на скамье и, обнимая мелкую подушку с вышитым вензелем, с улыбкой смотрела на Альфреда.
– Ты выглядишь счастливой, – отбил он костяшкой по столику.
– Мы едем домой, Альфред! – с радостным смехом ответила я. – Разве это не повод для счастья?
Наконец я могла броситься к герцогу и с радостью объявить о своем возвращении. Возвращении ребенка, ставшего юношей.
– Мы уже несколько раз возвращались в Красную розу, – напомнил он. – Но так рада ты только сейчас.
– Потому что теперь мы возвращаемся навсегда! Все закончилось!
Альфред снисходительно покачал головой:
– На твоем пути нет конца.
– Не нагнетай.
Через несколько дней я с восторгом приветствовала крепостные стены, отливавшие красным при свете солнца. Красная роза была оживленнее, чем я помнила ее: воздух нес в себе аромат свежеиспеченных булочек, кислый запах варенья и браги, мужчины обновляли черепицу, снимали гербы, как то бывало перед большими праздниками, чинили дороги. Город, чьи улицы были тяжелы от повозок и людей, жил и дышал жизнью. И мне хотелось сохранить тихую радость этих мест на долгие века.