…но мне так хотелось этой любви.
Я вышла из дома и, запрыгнув на коня, погнала его по тропинке через лес в сторону стены. За то время, что я была в Амбреке, единственной связью с семьей были редкие сухие письма герцога, из которых нельзя было выжать и капли нежности и теплоты. Получив такое письмо, я сожалела о том, что он не забыл обо мне вовсе. Разве мог человек, писавший такие письма, скучать по мне?
Я поднялась на крепостную стену. Один из часовых окликнул меня, но я не отозвалась.
– Стой, кому сказал!
– Эй! Смотри в кого тычешь! Это сын герцога.
– Нашего герцога?
– А ты другого герцога знаешь в наших краях?
Голоса стражников затихали внизу. Здесь на стене воздух был таким свежим, что казался даже морозным. Я двинулась вдоль зубцов и бойниц, ведя рукой по стене. Крыши расстилавшегося внизу города были устланы красной черепицей, небольшие, изогнутые кварталы домов лепестками топорщились на темнеющей земле, и дикой скалой чернела крепость в центре города.
Красная роза была единственным местом, остававшимся неизменным на протяжении всей истории его существования. Когда-то само герцогство было столицей, где жил король, но потом государство стало расширяться, и Долум вышел далеко за пределы своих исторических границ. Если верить старым картам императорской библиотеки, раньше здесь было много замков и крепостных стен, но их все снес герцог Ленван и возвел в самом центре огромную крепость из вулканического камня, и воздвиг высокие стены вокруг своих владений, отстранившись от мира, наступившего после Северной войны.
Я откинулась на холодный камень и запрокинула голову. В высоту стена была не менее двадцати метров, но небо по-прежнему не казалось ближе. Здесь наверху не было ничего, кроме него, и оно сильнее высоты кружило голову.
– Даже если когда-нибудь люди станут ближе к небу, небо никогда не станет ближе к людям, – подумала я. – Даже на самой высокой горе оно останется таким же безучастным.
Сегодняшнее небо было особенно противным. Ни облако, ни яркий или темным мазок не марали тусклый голубой небосклон, и даже солнце было каким-то бледным. Путешественники говорили, будто над Стеной Молчания, отделяющей наш материк от Старой земли, сходились два солнца, и то, что садилось на севере, было не тем же самым, что садилось на юге. В мемуарах известного географа Марло Луичи сохранилось панорамное изображение неба у Стены Молчания. На одной параллели в разных ее концах были начерчены два совершенно одинаковые светила, а на следующей странице с графитным чертежом ночи, зеркально отражая друг друга, сверкали созвездия.
Если этот мир был зеркальным отражением другого, то разве по ту сторону Стены не могло существовать других нас?
Прищурив глаза, я смотрела на солнце, пока глаза не застелили слезы.
Позади меня герцогство кишело приготовлениями к празднику, который всех обременял. Мне не внушало ни радости, ни трепета, понимание того, что все эти масштабные приготовления были ради меня, потому что они были из-за меня. Работа, сделанная без любви, всегда делается из-за, и люди, жившие в Красной розе, меня не любили. У них не было причин меня любить, у них не было времени меня узнать. Я была для них обузой. Для всех них.
– Кого я вижу! Неужели это Джон?
Я искоса посмотрела на Велеса. Он, пошатываясь, приближался ко мне вместе с объемной бутылкой вина. Ссохшийся и будто постаревший на десять лет, Велес плелся, подволакивая ватные ноги.
– Я Джек.
– Один корень! Если я назову павлина курицей, павлин не станет курицей! – Велес снова приложился к бутылке. – А ты, может, и станешь.
Я поднялась, собираясь уходить.
– Эй, останься! Посиди со мной! – Велес сполз по стене вниз и похлопал крупной рукой рядом с собой. Развалившись у зубцов стены, он посмотрел наверх. – Знаешь, сегодня чертовски красивое небо. Такое же небо было, когда я родился.
– Ты не можешь этого помнить, старый чудак, – фыркнула я.
– Да зуб даю! – он возмущенно ударил себя в грудь и закашлялся. Я села рядом с ним. Велес протянул бутылку: – Хочешь?
Я покачала головой. Велес пожал плечами и сделал еще несколько больших глотков.
– Что у тебя за праздник?
– Герцог отозвал со службы. Теперь я свободный иждивенец, живущий за счет доброты господина, которая кончится так же скоро, как это дрянное вино.
Я кинула на него беглый взгляд. Одежда, запачканная пылью, воняла потом и перегаром, крича о том, что «праздник» длился уже не первый день. Даже повязка куда-то исчезла, и пустую глазницу закрывали лишь отросшие ячменные волосы.
– Не мудрено, что тебя выгнали, – заметила я. – Одноглазый лучник-буян хуже безногого мечника.