– Почему ты еще не переодет? Уже поздно…
– Я хочу спросить вас, герцог! – выпалила я. Было страшно думать о том, что он мог не ответить, что он имел право не отвечать.
Вайрон с минуту пристально смотрел на меня, как делал это всегда, когда хотел заставить меня уйти. Но я осталась стоять, и у него не было иного выхода, кроме как пропустить меня в комнату.
Я прикрыла дверь и щелкнула замком. Герцог сел в пышное кресло около завешенного шторами окна и в упор посмотрел на меня. Я молчала. Ветер с улицы надувал шторы и спускался по ним к полу. Слова разом вылетели из головы. Я боялась разозлить герцога вопросами о моем прошлом, о котором он – я была уверена – знал довольно много. Прежде Вайрон никогда не допускал напоминаний о том, что его сын – причина непомерной гордости и зависти, как говорил он публике – не так давно был жалкой чуть живой рабыней.
Герцог терпеливо молчал, но и я не могла выдавить ни слова.
– Я не смогу ответить тебе, не зная вопроса, – хмуро заметил он.
Я не отрывала глаз от пола. Его хриплый, тяжелый голос, имевший надо мной безграничную власть, давил на меня сильнее обычного. Имела ли я право спрашивать подобное у человека, приютившего меня, спасшего от верной смерти? Он был больше, чем спасителем. Он стал для меня отцом. Правильно ли напомнить ему о том, чем я была на самом деле?
– Джек…
– Нет, – я села на колени перед ним, головой клонясь все ниже. – Позвольте спрашивать… Рабыне.
Я не посмела поднять на него глаза.
– Что она хочет знать?
– Барон Штерн, он… Он и ее мать, – я ломала кисти, не в силах произнести «отец». У меня был один отец, и все же…
Герцог не ответил, и я была готова спросить снова, но он вдруг поднял руку, призывая к тишине.
– Я понял вопрос, и я думаю, – он чуть склонил голову, смотря на меня. – Она разбита собственными догадками. Но если это ложь, что она сделает?
– Забудет.
– А если правда?
Я впервые прямо взглянула на герцога с того момента, как вошла. Его лицо было непроницаемо, но за стальным блеском глаз пряталась усмешка.
– Не простит, – прошипела я.
Герцог покачал головой.
– Это бесполезный разговор. Даже если я отвечу, что это неправда, она уже решила по-своему. Ей кажется, что этот человек – причина ее бед? Выбросить мать своего ребенка на рудники… Штерн не лучший из людей, но даже он не пошел бы на подобное преступление.
Герцог крутил в руках бокал. Вино волнами набегало на стенки, оставляя красноватые столбики. Кровь оставила бы другие следы.
***
– Неважно, как далеко мы находимся, мы все еще часть нашего дома, ведь где бы ни упало зернышко тополя, переносимое ветром, оно, не изменив вдалеке от родины своей сути, даст начало новому тополю и ничему другому. Не отказывайтесь от своих слов, ваше величество.
– Марсельеза, я уже ответил тебе.
– Он виноват! Виноват! Передо мной, перед ней, перед всеми!
– Ты не унаследовала этой крови, так почему же…
– Потому что я так хочу!
***
Я сидела напротив герцога и отстраненно гладила резную доску нардов. Вайрон с задумчивым видом перебирал в руках кости. Герцог был силен в играх, где многое зависело от удачи. Его рука, будто заколдованная, никогда не выбрасывала меньше семи. Я догадывалась, что существует какой-то тайный прием, – способ бросания костей – но Вайрон только смеялся, когда я спрашивала об этом.
Герцог не был любителем азартных игр. Он находил их пустой тратой времени и редко когда садился за игральный стол, а когда садился – выходил победителем, а выигрыш велел раздать беднякам и сиротам. Однако нередко бывало и так, что, пресыщенный чередой будней и государственных дел, он звал меня к себе поиграть в нарды. То была большая доска из волнистого дуба, растущего в северных широтах Бермунда. Приятный ореховый, чуть не медовый цвет струился спокойными волнами между редкими черными вкраплениями, в тон которым был сделан комплект черных шашек. На обложке коробки был вырезан старец в тюрбане. С его узкого лица, испещренного морщинами, точно древесная кора, спускалась густая борода и плотным пологом ложилась на грудь. С другой стороны была изображена танцовщица в широких шароварах. Ее изящная волнующая поза напоминала виноградные лозы, что оплетали беседку в саду и так же мягко, как древесные змеи, опускались вниз, усиками цепляясь за решетки навеса. Ни одна деталь на этой доске не искрилась серебром или золотом, кроме маленького крючка, на который закрывались створки коробки. Это был не самый дорогой подарок, полученный Вайроном от алькаирских послов, но самый любимый.