Нежилые комнаты в Карт-Бланше убирались редко, а на верхнем этаже, куда и вовсе никто не ходил, даже позолота в коридорах потускнела. Какого же было мое удивление, когда, сопровождая достопочтенного младшего церемониймейстера по замку, я встречала отполированные до блеска золотые канделябры и богато расшитые ковры, которые еще недавно рулонами были повалены в кладовой.
За пять лет многое изменилось. Штерн долгое время крепко стоял на ногах благодаря рудникам, презирая и любя их, как любит богач свои монеты. Но такой педант, как он, не мог позволить себе навсегда завязнуть в кровопролитном болоте, где удача была переменчива. И вот, недавно, в большей мере благодаря деньгам, чем заслугам, барон получил должность младшего церемониймейстера при дворе. Положение его было весьма шатким – никто не любил «кровавых» баронов Сордиса. Но тут как раз замаячило на фоне грандиозное событие – прием у герцога по случаю совершеннолетия его сына! Этот праздник никак не относился к ведомству двора, но щепетильный император настоял, чтобы Вайрон принял «его человека», ссылаясь на свои лучшие побуждения, а на деле руководствуясь иными соображениями. Эмир I всегда казался простачком, особенно на фоне его брата-тирана, чье имя вошло в историю под прозвищем Жестокий (в умах народа он на долгое время запомнился как Август Безумный, но под давлением двора никто не решался говорить о болезни ума в королевском роду), но в мягкой улыбке Эмира всегда таилось острие, и если для Августа Красная тройка была надежной опорой, то для его брата – бельмом на глазу.
– Отец, Август II правда был таким жестоким, как говорят? – спрашивала я, листая некролог императора в саду Монштура.
Герцог лениво перевел глаза на портрет, отпечатанный на листе. Он долго молчал прежде, чем ответить:
– Он был ужасно несчастен.
Я лежала на кровати в одной из гостевых комнат, рассматривая складки балдахина. За пазухой лежали несколько писем и папка с донесениями на семью Штернов.
Герцог, как бы он ни отрицал, любил заниматься бумажной работой. В его библиотеке не менее двух сотен книг были посвящены тайной истории высоких семейств Роя, куда подшивались и вклеивались секретные донесения и собственные заметки Вайронов на протяжении вот уже трехсот лет. Штернов среди них не было и быть не могло, и те бумаги, которые я держала перед собой, были, возможно, тем немногим, что имелось в картотеке герцога на имя барона. Что ж, история в них была весьма и весьма примечательная. Узнай о такой при дворе – лежать голове Штерна на плахе.
Семьи работорговцев, как правило, были довольно большими, однако у Гетарда Штерна было всего трое сыновей, девочки же рождались хилыми и умирали, не достигнув пятилетнего возраста. Гилберт Штерн был старшим из них, а Вильгельм, ныне младший церемониймейстер, – самым младшим. Жена Гетарда тяжело заболела после рождения последней дочери и умерла не многим позже нее. Вайрон писал: «Однажды, проезжая мимо большого рабовладельческого поместья, я спросил кучера, что это за место, но кучер мой, будучи уроженцем Вальё, плохо знал мелкопоместное дворянство. Тогда я кликнул мальчишку, таскавшего воду:
– Чье это поместье?
– Барона Штерна, сэр.
– Того, кто добывает руду у Сакры?
– Да, это мой отец.
Я взглянул на юношу еще раз. Одет он был довольно просто, не многим лучше, чем дворовый паренек. Тогда я вспомнил о тех нелепых случайных связях, которые бывают у господ со слугами, и, посчитав мальчика плодом такой недолговечной любви, спросил у него:
– И что же, отец твой сам рудники копает?
– Что вы, – воскликнул он, как будто оскорбившись, – руду добывают рабы! Не пристало благородному человеку руки о такую работу марать.
– А воду таскать, стало быть, благородное дело?
Мальчик был юн, и подтрунивать над ним было забавно. Он сконфужено опустил глаза и надулся.
– Благородно то дело, которое помогает другим, – пробурчал он. – Пусть мой отец и не держал в руках кирки, но рудники, которые находятся на его земле, полны высококачественного золота и железа, которые идут на ковку доспехов и мечей. Если он забросит это месторождение и распустит невольников, то откуда у армии будет оружие?
– Стало быть, ты считаешь дело своего отца благородным?
– А вы, стало быть, считаете иначе? – передразнил меня мальчишка».
Дальше бумага была ровно оборвана, и на обратной стороне было лишь два предложения:
«– Как тебя зовут?
– Гилерт Штерн».
Следующая запись была сделана несколько лет спустя. Это был отчет герцогского слуги, поступившего на службу к Штернам. В нем не было ничего мало-мальски примечательного, лишь описание дворни, и я пролистала далее. В следующем письме сообщалось, что старый барон идет на поправку, но состояние его по-прежнему нестабильно. «Если барон умрет, то юный Гилберт с большой долей вероятности распустит рудники и женится на служанке», – говорилось в бумаге. Давидовы рудники были не единственным и не самым богатым прииском Штернов, его закрытие обсуждалось еще при старом бароне, но окончательное решение так и не было принято, а нынешний барон, казалось, хотел продавать камень вместо железа – столько выдалбливали в день пустой гальки. Если бы оказались закрыты и два других рудника, это привело бы к резкому скачку цен на железную и золотую руду. Помимо этого сам дом Штернов пришел бы в упадок, и женитьба на служанке стала бы вишенкой на развалинах дома баронов, в мгновение ока поднявшихся с уровня мелкопоместного дворянства до небывалых высот благодаря богатым месторождениям.