Пару раз по воле Эмира I я выезжала с двором в императорские леса. Прогуливаясь чуть вдали от бешеного лая гончих и улюлюканья графов, я со стороны наблюдала за почти детским задором приближенных императора. То была не самая успешная охота, и дичи получилось поймать немного. Тем сильнее был восторг, когда на поляну вышел полуслепой кабан. Он был болен и стар: глаза его и шерсть уже выгорели на солнце, бежал он, чуть подволакивая ногу. Собаки загнали его до одури, так что кабан еле дышал, и тогда какой-то виконт нашпиговал его стрелами. Будто впервые ощутив тяжесть своей туши, оно с воем припало на передние ноги, прежде чем повалиться набок, и было что-то удивительно величественное в том, как его грузное тело, пораженное шестью стрелами, медленно пригибалось к земле, отдавая природе свой предсмертный поклон.
Всю дорогу барон в упор разглядывал меня, и я чувствовала себя если не униженной, то оскорбленной таким пристальным вниманием. Это был первый раз, когда мы остались одни.
– Барон, не хотите ли вы поменяться местами?
– Зачем это?
– Мне кажется, будто вид из моего окна привлекает вас куда больше: вы то и дело смотрите в эту сторону.
Штерн улыбнулся с тем сытым выражением, которое присуще людям самоуверенным: пойманные с поличным за непристойным занятием они с довольным и расслабленным выражением лица рассказывают вам о гедонизме, длинными софизмами уверяя, будто моральных традиций не существует и все дозволено. После такого пространного монолога вы не можете вспомнить ни предпосылок к разговору, ни самого разговора.
Однако робость не была одной из благодетелей барона.
– Я пойман с поличным, – рассмеялся он. – Дело в том, что я нахожу удивительным цвет твоих глаз.
Я косо взглянула от него и демонстративно придвинулась к двери. Кажется, это лишь сильнее позабавило его.
– Нет, нет, не нужно на меня так смотреть! – воскликнул Штерн, шутливо поднимая руки. Он стремительно приближался к сорока, но был неожиданно инфантильным, чего нельзя ожидать от человека, имеющего три крупных рудника с невольниками. – Я всего лишь обратил внимание, что они разномастные.
– И что? – не удержалась я.
– Довольно редкое явление, но я вижу его уже второй раз в своей жизни. Должно быть, это к удаче.
Я не решилась обернуться и посмотреть на него снова, словно боясь, что во мне нынешней он узнает меня прошлую.
– Остановите карету!
Я спрыгнула прежде, чем лошади остановились. Меня мутило, по лбу струился горячий пот. Я пыталась вздохнуть и не могла, страх сдавил горло, не давая сделать вдох.
Но чего мне было бояться? Я – наследник герцогского дома, рыцарского титула, та девочка, что принимала удары кнута и ела воробьев, та, что шаталась на табурете с веревкой на шее, – все это не я. Рабство бесчеловечно, но только снобы ратуют за гуманизм. Все эти истории о продаже девочек в султанские гаремы, о живых ростовых куклах в купеческих домах, – это сказки. Это не я. Я родилась и выросла в Монштуре. Я – сын герцога, в конце концов!
Из глубины леса веяло холодом. Свет с пышных веток по каплям стекал вниз, и там, где растекались его брызги, росла кашка. Чуть поодаль от обочины по-прежнему стояли лужи от прошедшего несколько дней назад дождя. Лужи уже застоялись, оттого к лесной прохладе примешивался запах болотной воды. Воздух был далеко не так приятен, как бывал после легкой мороси, но в первую минуту Джеку почудился в нем запах иван-чая, который, бывало, заваривала ему служанка, когда он заболевал.
– Джек, – окликнул барон, не торопясь отходить от кареты. Он даже начал жалеть о том, что не взял с собой никого из слуг. Все же этот лес, как и сами Вайроны, был местом завораживающим, но гибельным. Сырость и темнота внушали чужаку страх перед местами, где погибали люди, будь то случайно или намеренно.
Джек обернулся. Он, как никто другой, умел читать лица людей и прекрасно владел своим, потому, позволив себе некоторое время смаковать растерянность на лице Штерна, ибо он был не смельчак, юноша, взъерошив волосы, поднялся на ноги с неловкой улыбкой, которая премило вписывалась в выражение легкого страдания на его лице.
– Простите, – он утер платком сухой рот, – меня укачало. Не люблю долгие прогулки.
Лицо Штерна просветлело, и он с готовностью предложил вернуться.