– Я буду очень признателен, если вы не будете держать зла за то, что я не смог показать вам Красную розу, – Джек прислонился плечом к росшему у дороги тополю. – Но мне все еще нехорошо. Боюсь, что я еще не готов возвращаться в карету.
Барон понимающе кивнул и протянул юноше одну из фляг, висевших у него на поясе. Джек с наносной улыбкой принял флягу, но не спешил из нее пить. Вайрон был брюзгой: он не ел и не пил из чужой посуды, не пользовался чужими платками и не любил чужих запахов на своих вещах, а потому платки, которые он протягивал девушкам, он никогда не забирал, и те, обладая преимущественно женской чертой все видеть и ничего не понимать, были рады где-нибудь демонстративно обронить платок с вензелем Вайрона. Джек держал в руках золотистую флягу, покачивая ее навесу и слушая, как внутри плещется вода. Рядом из точно такого же сосуда пил барон. От него пахло сладостью муската.
– Вы носите с собой две фляги? – заметил Джек.
– Да. В одной вода, в другой – вино, – ответил Штерн и, будто слегка расслабившись, почувствовав в Джеке родственную душу, добавил: – Шутки ради я, бывает, путаю фляги, когда просят воды…
Он не договорил, но Джек был догадлив. В Сордисе было немало странствующих и нищих, и, если кому хватало наглости просить у кровавого барона милости, то он, как правило, об этом жалел. Крепкое вино, попав в пустой желудок, опьяняло гораздо быстрее и мучительнее. Кроме того, мускаты и десертные вина, которые Штерн возил с собой, не утоляли жажды и усугубляли чувство голода. Осененный милостью барона человек едва ли мог без досады вспомнить такую услугу.
Вайрон издал сухой смешок:
– Зря только хорошее вино переводите.
Карета остановилась во дворе, когда солнце, сойдя с зенита, скатывалось обратно к северу. Джек распрощался с бароном и направился к отцу. Он немного волновался, поднимаясь по лестнице, и по мере приближения к заветной приемной, его волнение нарастало. Джек любил и уважал своего отца. Фредерик Вайрон был отражением рыцарской доблести, которой теперь было не найти, он был живым воплощением тех легендарных побед, которые составляли честь империи со дня основания Белой розы. Герцог был монолитом, который не склонялся под тяжестью времени.
– Пройдут годы, и сменятся народы, – любил повторять Вайрон, – но то, что мы должны защищать, Джек, никогда не изменится.
Джек никогда не спрашивал, что именно он должен защищать, но подсознательно ощущал, что это должно быть что-то необъятное, как мир, и великое, как Мировое Древо.
Джек никогда не чувствовал себя достойным такого человека, как его отец. То, что он испытывал по отношению к герцогу, было похоже на преклонение перед древним божеством: он так же любил его, как и боялся, и теперь, приближаясь к приемной Вайрона, юноша ждал встречи, как несчастный сирота ждет, когда его заберут.
Юноша постучал в дверь, выбивая глухой отклик у толстого дуба, оббитого железом, и зашел, не дожидаясь позволения. Герцог пожимал руку мужчине лет пятидесяти. Они с видимым облегчением прощались друг с другом. Джек встал рядом с входом, дожидаясь, пока закончится аудиенция.
– Герцог, это, должно быть, ваш сын Джек? – спросил незнакомец. – Наслышан о нем. Необыкновенно талантливый юноша.
– Что вы, Сандр, – с той же любезностью отвечал герцог. Он имел обыкновение быть не просто вежливым, но и доброжелательным к людям любого ранга, если они ему нравились. – Таланты Джека ничуть не удивительны, если учитывать, кем ему суждено стать.
– Что ж, это верно. Заурядный человек никогда не принимал в Красной розе.
Сандр поклонился герцогу и, лукаво подмигнув юному маркизу, вышел за дверь.
Улыбка герцога померкла, лицо его потемнело, обнажая въевшуюся в каждую пору, точно грязь, усталость. Довольный прищур разгладился, и теперь особенно ярко выделялись на фоне бледного лица теплые, но безразличные ко всему карие глаза. Усталость, которую выражал герцог в минуты одиночества, ничем не походила на то изнеможение, которое испытывают люди, длительное время напрягая свои человеческие усилия, и дело было не в том, что герцог почти никогда не позволял себе выходных – муке, по неуловимым признакам читавшейся на его лице, был не один десяток лет, хотя его лицу было не более сорока. Вайрон поднял взгляд на сына, будто желая спросить, чем он обязан его приходу. Из-под нависших век его глаза казались меньше, суровее, и Джек не решился открывать рот. Герцог, по природе своей молчаливый, тоже не торопился начинать разговор. Он лег на кушетку и закрыл глаза, накрыв их рукой, всем своим видом выражая нежелание видеть, слышать и говорить с кем-либо.