С высоты юношества, скорее обремененного жизнью, чем благословленного ей, герцог казался не старым, но уже давно немолодым. Несмотря на свежесть его лица, мало испещренного морщинами, Вайрону было никак не меньше пятидесяти лет. Поверх его крепкого тела тяжким бременем лежал возраст, скрадывающий резкость движений. Его широкое скуластое лицо, всегда сохранявшее особенное выражение превосходства полновластного человека, даже сейчас было подчеркнуто отстраненным. Обросшие золотистым волосом руки, закинутые за голову, имели толстые запястья, которые выдавали в нем мечника лучше, чем шрамы на обнаженных предплечьях. Обычно таким людям, чья молодость и зрелость прошли в сражениях, сложно сидеть на месте: они чахнут, жиреют, заводят множественные любовные интрижки, скучая по приключениям, и по осени выходят стрелять кабанов, ища то ли смерти, то ли убийства. Герцог же был другим. Наложенная на его челе печать тоски и грусти не давала ему наслаждаться жизнью. Сила, заключенная в его теле, закипала, как раскаленная магма, но огонек души едва теплился, и вот он, усталый и раздраженный, лежал за ширмой в просторной приемной – полновластный господин тысяч жизней, не умевший устроить одну свою.
– Джек, – прохрипел герцог, поднимаясь. – Подай воды.
Джек несколько раз наполнял стакан, пока графин не опустел.
– Где барон?
– Не знаю, – юноша безразлично пожал плечами. – Надеюсь, что далеко отсюда.
Герцог невесело рассмеялся.
– Не думаю. С самого своего приезда он ведет себя, точно король. Тебе не стоит сближаться с ним.
Джек ничего не ответил.
– Ты решил что-то?.. По поводу него?
– Вы о тех бумагах?
– Да.
Джек равнодушно повел плечами. Вражда с домом Штернов была не его головной болью. Барон был забавным, – он даже почувствовал к нему легкую симпатию, ведь не каждый лицемерный педант мог так высоко забраться – но в Джеке было достаточно эгоизма, чтобы не проявлять интереса к судьбе посторонних независимо от того, нравились они ему или нет. У него был свой – и довольно маленький – круг людей, которых он про себя называл семьей. Тех, кто был вне его, он не замечал.
– Верну их завтра утром, – предложил Джек.
– Хорошо, но я спросил не о том.
Юноша кивнул.
– Я знаю, о чем вы спросили, но мне все равно, – откровенно признался он. – Правда, отец, нечего над этим думать. Вы боитесь, что я захочу его убить? Напрасно. Внутренние дела семьи Штернов никак не относятся ко мне.
Прежде чем герцог успел сказать хоть слово, Джек продолжил:
– Однако если он продвинется дальше по карьерной лестнице, это может стать серьезной проблемой – он жутко вас ненавидит. Добавьте это к закостенелой злобе Эмира I, который спит и видит себя полновластным монархом, к ядовитой ненависти графини Абель, подогревающей внутренние противоречия во дворце, – и что мы получим? Полон двор врагов да перебежчиков!
– Штерн в этой игре всего лишь переменная.
– Возможно, – согласился Джек. – Но не станете же вы, отец, отрицать, что его новая должность при дворе, изрядно потрепала вам нервы в последние дни?
– Не стану, – герцог нахмурился.
Еще будучи ребенком, Джек учился называть его отцом. Делал он это робко, неуверенно, то и дело вскидывая глаза и ожидая реакции. Вайрон неизменно улыбался. Но ребенок рос, росли и ожидания герцога. Заметив в Джеке ум и поразительную ловкость, Вайрону приходилось просить с него еще и еще, и где-то среди множества обязанностей, возложенных на ребенка, от их теплых отношений не осталось и следа. Герцог нередко думал, лежа в кровати и мучимый бессонницей, что он совершил большую ошибку, перевезя своих приемных детей в Монштур и понадеявшись, что это скрасит одиночество Джека. На самом деле, это все усугубило. Видя, что братья растут в других условиях, обреченный растрачивать себя на учебу и никогда – на игры, Джек стал нелюдимым и злым. Он, будучи дражайшим любимцем Вайрона, боялся быть нелюбимым и гордо отталкивал любое проявление заботы, принимая его за жалостливые крохи с герцогского стола. Эти крохи были всем, что имел герцог, и не от лакомств ломился тот стол, а от тяжелого груза вины. Потому сейчас, услышав среди многих других умных, но незначительных слов знакомое обращение, Вайрон не мог не почувствовать нежного тепла, разливающегося в груди. Когда-то давно, будто и не в этой жизни, это слово было для него приятным звуком, которым его маленькая дочь заменяла его имя. Она, раздражительно-говорливая, то и дело дергала его за руку:
– Пап, а это ворон?
– Нет, ворона.
– Пап, а почему мама с нами не пойдет?
– Ей нельзя.
– Пап, это наш новый дом? Как высоко!