– Твой. Не подходи к краю.
– Папа!
Ей не было и десяти, когда она умерла, и в той привязанности, которую герцог испытывал к Джеку, тесно переплетались любовь и вина. Любовь его была точно иссохший колодец, а вина – непригодная для питья вода, что наполнила его до краев. Боясь отравить существо, каждым поступком вызывавшее в нем нежную отцовскую гордость, Вайрон никогда не говорил о своих чувствах и никогда не жалел его.
«Разве я достоин быть для тебя отцом, Джек?» – думал герцог, смотря на своего питомца, и юноша невольно смутился, находя во взгляде Вайрона насмешку, которой в нем не было.
В чувствах порой легко запутаться, и как-то так всегда случается, что человека со стороны мы знаем лучше, чем своих родных. Вот и Джек, заметив странный болезненный блеск в глазах герцога, разозлился. Он вдруг решил, что Вайрону неприятно слышать слово "отец" из уст невольницы, и устыдился. Джек нахмурился и отвернулся в сторону, чтобы скрыть промелькнувшую на лице обиду.
– Джек, – герцог придвинулся к спинке кушетки, выпрямляясь, – не хочешь поиграть со стариком?
Вайрон кивнул на резную коробку, лежавшую на тумбе. В отличие от той, которая хранилась у него в комнате, эта стоила целое состояние. Вырезанная из темных пород дерева и украшенная золотой каймой, она неизменно притягивала взгляд. На обложке доски вместо восточной картины мелкими драгоценными камнями была выложена крупная птица, сжимавшая в клюве черную змею, которая терялась на темном фоне, и видно ее было только из-за искрящихся камней. Доску редко раскладывали, все больше используя как часть интерьера. Но не столь дорога была обложка, сколько содержимое. Игровое поле было вырезано из двух цельных брусков бокоте, – дерева дорогого и ныне утраченного – изрядную часть которых мастеру пришлось срезать ради загонов для шашек, которые были точно облиты чернильным золотом, материалом не менее редким, чем бокоте. Играли на этой доске шашками, каждую из которых венчала корона из яшмы или опала. Вайрон никогда не говорил, кем был тот богач, кто мог позволить себе такие подарки, но человек этот, по всей видимости, хорошо знал вкусы герцога.
Прежде Вайрон никогда не предлагал сыграть в нарды в его приемной, и это могло быть даже волнительно, если бы Джек с самого начала не был приучен к роскоши. Он не чувствовал к драгоценностям никакого почтения и не умел ими восхищаться ни как ценитель, ни как женщина, вычисляющая в голове стоимость и караты.
– Белые, черные? – по привычке спросил Джек, щелкая замками.
– Яшма или опал, – поправил Вайрон, выдвигая боковой ящик, где хранилась половина шашек и запасные игральные кости.
– Тогда опал, – Джек достал эбеновые шашки, поверх которых, подобно ночному небу, сияли и переливались крупные шапки камней.
Слуги зажгли свечи. Бозен предложил спуститься к ужину, но герцог лишь отмахнулся, не желая портить вечер встречей со Штерном.
– Передай барону, что мне нездоровится, и я не смогу составить ему компанию за столом.
Как и всегда, они разыграли три партии. Этого было достаточно, чтобы подавить скуку и не пресытиться. Игра проходила в относительной тишине: стучали кости, объявлялись числа, шуршали и щелкали по загонам шашки. Герцог был опытным игроком, и Джек не старался выиграть. Он наслаждался компанией отца и мало следил за игрой. Бездумно двигая фишки по открытым загонам, Джек проиграл первую партию, не сумев вывести из игры ни одной своей шашки. Но он, тяжело переживавший всякую неудачу, не отчаивался: поражение в игре с Вайроном никогда не было настоящим поражением. В последней партии Джеку чудам удалось выиграть.
– Тебе всегда везет в конце, – заметил герцог, собирая шашки.
– Пустое везение ничего не решает, – в тон ему ответил Джек, приятно порадованный похвалой. – Стратегия всего вернее.
– Верно, – Вайрон хлопнул себя по коленям и поднялся. – Что ж, уже поздно.
Джек поднялся за ним и убрал коробку на место.
– Скоро приедут твои братья, так что больше тебе не придется скучать здесь одному, – герцог сообщил эту новость так, будто ожидал, что Джек непременно обрадуется, и юноша действительно улыбнулся:
– Теперь мы будем скучать здесь втроем.
Но упоминание о братьях расстроило его, добавив в приятный вечер горькую каплю желчи. Джек никогда не думал о сыновьях герцога как о своих братьях. Они трое были друг другу никем и оказались связаны человеком, кому задолжали непомерно много. Симпатии друг к другу они не испытывали, и Джеку гораздо свободнее дышалось, когда другие отсутствовали.
Джек поклонился и повернулся, чтобы уйти.
– Сынок…
Юноша на мгновение застыл.