– Да?
– Спокойной ночи.
Скулы Джека потеплели, и он едва слышно ответил:
– Спокойной ночи, отец.
Джек поторопился вернуться к себе в комнату. Час был уже поздний, когда все слуги разошлись по комнатам, но были и те, кто дежурил на этажах, и встретиться с ними Джек боялся больше всего. Ему казалось, что любой праздно шатающийся по коридору человек, будь то слуга или стражник, мог спугнуть то чувство радостного возбуждения, которое, словно прилив, то накатывало, то отступало. Джек торопился донести его до комнаты, чтобы уже там как следует рассмотреть, осмыслить и выжать досуха. Это чувство, обжегшее его сердце, было прежде ему незнакомо. Он редко чувствовал себя несчастным, еще реже – счастливым. Не сильно подверженный любым другим чувствам, кроме злости и радости торжества, Джек редко испытывал эмоции искренние и зачастую игнорировал простые вещи, которые трогают людей даже не сильно чувствительных, но вот он несся по лестнице, и вспышки чего-то настолько огромного, что даже болезненного не давали ему успокоиться.
Джек проскользнул мимо Альфреда и закрыл дверь на замок. Теперь он и его радость, такая же невинная и светлая, как радость ребенка, были в безопасности. Легкая щекотка сжала легкие и уколола сердце, затапливая его мягкой теплотой. Чувство это, подобно легкому перышку, щекотало его всплывающими деталями вечера: неуверенный отцовский тон, ласковая улыбка, веселые лучики морщин в уголках глаз, нежность, словами поразившая самое его сердце, – то, которое Джек воспитал невозмутимым и холодным.
Но чувство радости быстро изнашивается. Подобно рыхлому снегу, сжатому в голых ладонях, оно тает и утекает сквозь пальцы, как бы крепко ты его ни держал. Так и Джек, со всех сторон осмотревший свое сокровище, лишился его прежде, чем был готов с ним расстаться. Оно, пришедшее извне, стало теперь воспоминанием, растворившись в нем, но не исчезнув до конца.
Джек раскрыл окно и сел на приступок, куда обычно выставляли горшки с цветами, просунув ноги между колоннами балюстрады.
Что, в сущности, такое радость? Что такое любовь? Большие, монументальные слова вроде этих, которыми люди привыкли описывать свое состояние, не слишком вдаваясь в подробности причин, его породивших, были мешком, куда складывали мириады других эмоций, рождавших конкретное чувство. В своей радости Джек нашел ликование, обожание, интерес, заботу и тоску, которая придавала общему чувству пикантность его конечности.
Ночь была свежа. Темнота остудила разгоряченный солнцем воздух, и остался лишь легкий призрак теплого ветра. По небу густой россыпью блесток сияли звезды. Они были крошечными и светились вовсе не так ярко, как об этом принято писать. Света было немного, но его хватало, чтобы окропить серебром верхушки распростертого впереди леса. На небе не было даже следа серебристого росчерка месяца, оттого оно казалось ближе, чем обычно, и сверкающую насыпь созвездий можно было бы смахнуть легким движением руки, не будь звезды прибиты так крепко. Перемигиваясь то синим, то фиолетовым, они клином уходили на север – туда, где брала начало жизнь материка и где сияла одинокая Юй И.
Жизнь не бессмысленна, ее хаос и есть порядок вселенной. Как семя одуванчика, прибившееся туда, куда вынес его ветер, прорастает, чтобы быть вплетенным в детский венок, так и Джек, отщепившись однажды от общего, стал частностью и обрел свою судьбу, но порой ему казалось, что он бредет в темноте. Его желания и привязанности порой ему словно не принадлежали. Он любил своих друзей, но было ли это его чувство? Герцог сильно дорожил им, но им ли?
Джек не любил размышлять о собственной личности, потому что эти раздумья непременно выводили его ко мне. Необходимость делить тело с кем-то столь сильно на него непохожим сильно раздражала его, но он не мог найти верного средства, чтобы избавиться от меня, а избавившись от меня, смог бы он избавиться от нее?
Смотря на звезды, Джек вдруг вспомнил Грету. Теперь переписка с ней сводилась к нескольким письмам в год (торговые корабли с Аксенсорема редко покидали залив Белунги, а почтовое сообщение между странами так и не было налажено) и оттого стала еще более желанной и драгоценной. В последнем письме, которое он помнил, маркиза Грёз рассказывала о своем путешествии в Лапельоту и предлагала встретиться там в следующем году, несмотря на то, что климат для нее был непривычным (в первые же дни ее сразил солнечный удар, и она пролежала несколько дней в постели). Джек сомневался, что ему удастся предпринять такое далекое путешествие, и, не желая признавать, как сильно зависит от решений герцога, витиевато пообещал подумать. На самом деле, Джек не скучал по Аксенсорему: как уже говорилось ранее, он заботился об очень узком круге людей, куда не входил даже Альфред. Он проводил строгую линию между «избранными» и «оставшимися», которых запоминал и изучал по именам, а не по лицам, и люди, единожды коснувшиеся его души или вовсе ее не достигшие, существовавшие в периоде времени и не дышавшие вне его, легко забывались, но не забывались знания, которые они давали. К семнадцати годам Джек, любивший появляться там, где его немногословность, объяснявшаяся естественным опасением сказать лишнего, не бросалась в глаза, но где он сам мог изучить поведение людей, знал немало о повадках аристократии и том, что они считали дурным, дозволенным и изысканным. Однако все знакомства, которые ему буквально навязывали графы и графини, виконты и маркизы он отвергал в силу того, что герцог официально так и не представил его ни императору, ни ордену. Теперь, когда Вайрон собирался это сделать, Джека одолевало предвкушение: его тщеславие ликовало, в голове выстраивались планы по завоеванию если не мира, то сердец его властителей, жизнь впереди казалась прекрасной сказкой.