Я постучала по стеклу, и Джек нехотя вернулся в комнату. Он подошел к зеркалу с нарочитым весельем, которого совершенно не чувствовал, и насмешливо поклонился мне.
– Весь в твоем распоряжении.
Мое собственное лицо смотрело на меня со снисходительной улыбкой, которую я сама вряд ли смогла бы повторить.
– Выпусти меня!
– Прекрати командовать и веди себя смирно, – бросил Джек и прошел в соседнюю комнату, где была спальня. Он не хотел сопротивляться и отдал бы контроль без особой борьбы, – его не интересовало время до праздника, теперь оно было для него скучным эпизодом, просчитанным наперед, – но Джек ненавидел, когда ему отдавали приказы.
Джек стянул легкую куртку и отбросил ее на кресло в углу. Его рука потянулась к пуговицам на рубашке, но застыла, едва коснувшись шелка. Напротив кровати над низким камином он увидел зеркало.
– Ну и чего застыл? – спросила я, по воле зеркала копируя его движение. – Стесняешься?
Прежде у нас в спальнях не было зеркал, и Джеку никогда не приходилось смотреть на себя обнаженного. Отношение к своей внешности у него было специфическое: лицо свое он находил вполне красивым и готов был любоваться на него часами, изучая выражения, на которые оно было способно, любил ощущение своего тела: как напрягаются тугие мышцы, как легко и быстро оно подчиняется, как скользит по нему холодная ткань, – но он до тошноты ненавидел это же тело обнаженным и никогда не опускал на него глаз.
Джек тяжело выдохнул и собрался позвать Альфреда.
– Что такое? – глумилась я. – Не можешь сам даже переодеться, маркиз? И где ты собрался его искать в такой час?
Если бы взглядом можно было убивать, я бы умерла, не придя в себя, но нас разделяла стена, разбить которую было невозможно, ведь ее не существовало.
– Послушай, – Джек прижался к зеркалу лбом, облокотившись на каминную полку, я поддалась вперед следом за ним. – Зачем нам ссориться? Жизнь – это привычка к прекрасному, но что есть прекрасного в твоей жизни? Братья, которые тебя не любят, друзья, которых не любишь ты?
– Перестань!
– Мне было тяжело помириться с Модестом. Даже пришлось отдать мою любимую картину, ту самую, со смешными лицами, – вспомнил он. – Может ты и не заметила, но он больше нам не доверяет. И если мы его потеряем, это случится из-за тебя.
Джек был хорошим лжецом и искусным манипулятором, так мог ли он не знать, о чем я переживаю и как вернее всего меня сломать?
– Ну и ладно! – воскликнула я. – Со мной останется Феофан!
Джек кончиками пальцев прикоснулся к зеркалу, и оно передало успокаивающее тепло чужих пальцев.
– Феофан? – тихо прошептал Джек. – Ты так в него веришь? Или же хочешь меня обмануть? Бурьян амбициозен. Разве ты не чувствуешь, разве не видишь, что он не стремится уехать обратно?
– Но он уехал!
– Правда? – голос Джека, мягкий и успокаивающий, гипнотизировал. – Если он уехал, то почему письмо с ответом на приглашение пришло так скоро? По карете до Белграда ехать не меньше месяца, а он уехал лишь три недели назад. А что же он ответил в письме, ты помнишь?
– Он написал, что приедет…
– Верно. Обязательно приедет. Но до праздника осталось десять дней, как же он успеет? Загонит коня и, взмыленный, явится в Карт-Бланш? Его и на порог не пустят. А хочешь знать, как обстоят дела на самом деле? Феофан агрессивный, амбициозный, смелый и, что страшнее всего, решительный. Он убьет тебя. Вызовет на дуэль, когда будет готов, и убьет, потому что он так решил. Ты удивлена? Что ж, это вполне естественно, ведь человек не ожидает от других того, на что не способен сам.