– Ты ведь устала, – продолжал Джек. – Сколько пришлось тебе глотать книжную пыль, сражаться в полном обмундировании с теми, кому природой дана выносливость и сила? Ты же девушка, тебе тяжело, ты не так сильна, как все эти мужланы, готовые и в мечтах, и наяву разорвать тебя ради герцогского титула. Ты даже не можешь быть уверена в своих друзьях! А ведь сколько было заложено в эту дружбу!.. А теперь что? Модест тебе не верит, Феофан мечтает тебя сместить…
– Замолчи.
– Ты гонишь от себя эти мысли, но не будь дурочкой. Ты знаешь, чем все закончится. Счастливый конец для тебя не предусмотрен.
– Ты слишком рано принялся судить!
– Я всего лишь следую за ветром, а ты пытаешься пересилить течение, – Джек грустно усмехнулся. – Ты можешь быть прекрасным наездником, одаренным мечником и талантливым тактиком, но мужчиной тебе не быть. Для чего твоей слабой робкой душе мужское тело?
Джек отошел, с удовольствием наблюдая, как его отражение, оставшись стоять на месте, пытается пересилить себя и что-то сказать. Он был доволен: каждое его слово попало в нарывающую рану, в которой он ковырялся, не зная жалости. Но и у него была слабая сторона.
Джек достал ночную рубашку и, отвернувшись от зеркала и от себя самого, переведя взгляд на резную балку у изголовья кровати, принялся раздеваться. Его руки скользили по ткани, опасаясь прикасаться к телу, а когда прикасались, то пальцы неизменно поджимались в инстинктивном отвращении.
– Слабая душа у тебя одного, Джек, – сказала я, смотря, как он на ощупь ищет рубашку, у изножья кровати. Отвращение, с которым он относился к моему телу, поднимало во мне волну ревнивого гнева, похожую на ту, которая овладевает влюбленным, когда его друг указывает на очевидную некрасивость его женщины. – И от мужчины в тебе мало!
– Что ты имеешь в виду? – разозлился Джек. – В отличие от тебя, я хотя бы могу отвечать за свои поступки!
– Может и так! Но решимости принять себя у тебя нет! – я ударила по зеркалу, и он отшатнулся. – Посмотри на себя! Нет, лучше посмотри на меня!
Он дерзко поднял глаза и застыл. Тело, отражавшееся в зеркале, не было мужским: крепкое и жилистое, оно сохраняло неуместные признаки женственности, которые скорее уродовали его, чем украшали.
– Ты – не я, – прошипел Джек со злостью.
– Верно, – заметив, какую боль ему причинил первый удар, я стала снова и снова бить по зеркалу раскрытыми ладонями. – Я больше!
Джек упал на колени, хватаясь за голову. Звон оглушил его, отрезав от тишины комнаты и стрекота, доносящегося из открытого окна. Перед глазами все плыло, растягивая пятна света, раскиданные по комнате. Сердце билось неравномерно, приводимое в волнение учащающимися толчками, и Джек понял, что его сознание уплывает. Он усиленно цеплялся за собственное «я», заставляя себя повторять в памяти сегодняшний день, но одно за другим воспоминания схлопывались, причиняя ему еще большую боль, пока не осталось только одно.
– Успокойся, – задыхаясь, взмолился Джек. – Прекрати, мне больно!
Картинка, которую Джек создал, представляя со стороны себя и Вайрона за доской, была полна дорогого уюта, который придают комнате теплые тона старого золота и дерева. В это изображение с чуткостью художника Джек вложил незаметные штрихи, не существовавшие в реальности, но делавшие воспоминание еще более дорогим и ценным, и когда на них появились трещины, Джек не выдержал.
– Пожалуйста, стой! – он почти кричал. В дверь настойчиво стучал Альфред. Не помня себя от боли и гнева, Джек ударил по зеркалу. На него обрушилась волна стекла, и по предплечьям заструилась кровь.
Мне было его жаль, но жалость эта была сиюминутной, ничего не значащей, потому что искренние чувства к человеку, желающему тебе зла, испытывает лишь добросердечный человек, а я такой не была.
Меня резко выдернуло наверх, и я очнулась с порезанными руками перед камином. Дверь в комнату распахнулась, и на пороге возник Альфред с перекошенным лицом.
– Хорошо, что у тебя были ключи, – улыбнулась я, пытаясь как-то смягчить его беспокойство. – Я порезалась. Совсем немного.
Глава 22. Минувшие дни
Прошел день, затем еще один, и приехал Берек. О его прибытии сообщили за завтраком, и герцог попросил передать, чтобы Тонк ожидал в приемной. Мы столкнулись, когда он уже выходил.
– На дворе август, – сказала я, оглядывая его парадный костюм.
Берек покраснел. Золотой ворот, застегнутый на все пуговицы, впивался в его горло, и на лбу уже выступила испарина. Парадная офицерская форма, даже летняя, была традиционно сделана из плотного сукна, потому во время военных парадов, которые давались по поводу приездов некоторых делегаций, а во времена Клавдия II, отца императора Эмира, вовсе по любому случаю, юноши нередко падали в обморок.