– Надо же, корнет? – присвистнула я, рассматривая звездочки на шнурах его формы. – А бахрома на эполетах скоро появится?
Корнет был первым офицерским чином в кавалерии, которую принято было считать самым привилегированных частей действующей армии, потому как именно из числа кавалеристов отбирались офицеры в императорскую гвардию, которую, как правило, составляли члены ордена Белой розы. Не всем выпускникам Военной академии давали младшее офицерское звание, для этого нужно было еще как минимум три года отучиться при Военном университете в Цюрге. Берек ничем не выделялся из толпы своих товарищей: он был слишком грузен, чтобы быть ловкачом, слишком прямолинеен, чтобы быть подхалимом, слишком прост, чтобы выбиться из числа рядовых солдат. В нем редко кто узнавал приемного сына герцога – настолько он был обычным, и эта непритязательность крупными чертами вырисовывалась на лице. И, тем не менее, он вошел в дом в парадной форме корнета – казалось, вот сейчас он выйдет во двор, оседлает коня и умчится махать шашкой на военном параде.
Но Тонк шутку не оценил и прошел мимо меня.
– Погоди, Берек! Я пошутил!
Я схватила его за руку, заискивающе глядя в глаза.
– Не злись. Пойдем, прогуляемся, – я настойчиво потащила его в сторону двора.
Прежде внутри Карт-Бланша был пустующий городок, куда заселялись местные жители во время жестоких осад. В местных амбарах всегда были заготовлены зерно и крупа на долгий срок, вода по подземным каналам подавалась из протекавшей в Вотильоне реки. Однако с тех пор как Карт-Бланш утратил свое первоначальное назначение, двор, как и сама крепость, претерпел большие изменения: город был снесен, а на его месте наряду с несколькими постройками под нужды самого герцога был возведен огромный сад, который через арку уходил в сосновый бор. Как явствовало из названия сада – Розариум – здесь росли преимущественно розы. На протяжении многих лет герцоги приглашали известных селекционеров, чтобы вывести черную розу, – ту самую, что по легендам цвела в Императорском саду в тени пышных кустов – но все попытки оказались безрезультатными. В течение нескольких веков культивирования были выведены сотни новых видов, отличавшихся размерами и расцветкой, – тигровые, бардовые, фиолетовые, высокие, низкие, мелкие, крупные – и все они росли здесь. Одни сорта отличались плодовитостью, другие – морозоустойчивостью, и сад продолжал цвести даже в снегу. Но в хрустальных теплицах селекционеры до сих пор продолжали трудиться, ища тот самый черный пигмент.
Мы молча зашагали в сторону беседки мимо садовых павильонов. В саду, в отличие от замка, где всегда было так прохладно, что слабые здоровьем могли подхватить простуду за один вечер, было солнечно и тепло, и ничто не предвещало приближения осени, но розы, предчувствуя свою скорую гибель, сияли красотой, будто только распустились. Некоторые сорта уже отцвели, иные – только завязались. От слабейшего дуновения ветра чашечки бутонов трепетали, и сладкий запах разливался вдоль дорожек. Простые люди вроде Берека, которые ценили прекрасное лишь в его избытке, жадно дышали испарениями розового масла, от чего позже у них поднималось давление и кружилась голова, те же, кто имел более чуткое обоняние, предпочитали приходить сюда в пасмурную погоду, когда дождь приминал все запахи, оставляя лишь матовые, чуть различимые нотки побитых роз.
Я отодвинулась вглубь ротонды, заняв место на мраморной лавке. Руки под бинтом вспотели и настойчиво чесались, но Альфред затянул повязки так туго, что внутрь не пролезло бы даже держало ложки. Раны на предплечьях и ладонях были неглубокими, но Альфред, привыкший опекать меня с родительской заботой, убедил меня не снимать бинты хотя бы до того момента, пока более глубокие царапины не затянутся.
– Альфред, ничего со мной не будет! – возмутилась я. – После приезда Штерна в Карт-Бланше была наведена чистота, какая редко бывает в хирургических палатах!
Он не стал меня слушать.
Берек не последовал за мной: встав у колонны, он смотрел поверх моего плеча. Я не торопилась пробить стену между нами и запрокинула голову, игнорируя его тяжелый взгляд, который давил на плечо, словно пудовая гиря.
– "В такие дни мне хочется забыть о том, что я чей-то подчиненный, – протянул Берек, – чей-то сын и быть просто человеком. Словно нет рамок и нет препятствий, и нет стен, стесняющих меня".
Я приоткрыла глаза, рассматривая его. Он все также стоял у колонны и чего-то ждал. Уложенные утром каштановые волосы хохолком вставали на затылке, и солнечный свет подсвечивал их густым темным золотом. Увы, его лицо не отражало и следа простодушной веселости, клеймом запечатлевшейся в каждой его черте, и мне пришлось нехотя закончить отрывок: