– Ладно, я поняла! – я оттолкнула кружку от лица и села в кровати. – Встаю.
День празднования должен был оказаться самым спокойным: гобелены обновлены, ковры расстелены, свечи заменены, посуда вычищена, все ждут гостей. На самом же деле, кругом кипела работа: экономка под грохот посуды ругалась с поваром, с кухни доносились сотни разнообразных запахов, среди которых явственно слышалась животная кровь, трое дворецких, с присущим всем дворецким выражением умиротворенной невозмутимости, раздавали указания горничным, которые с самого утра выглядели изможденными, и лакеям, чей молодцеватый вид должен был сохраниться до окончания торжества. Термы на нижних этажах были самым спокойным местом во всем замке.
Купальни занимали подземные катакомбы, где в эпоху Становления государств прятались жители крепостного города в случае осады, но с тех пор как Карт-Бланш оброс империей на тысячи миль вокруг, подземелья перестроили в просторный банный комплекс и вырыли огромные бассейны, куда по подземным каналам поступала вода. Всего здесь было пять купален, разделенных низкими широкими арками и толстыми несущими стенами, державшими на себе большую часть крепости. Три резервуара не использовались с тех пор, как герцог отстроил себе усадьбу и закрыл Карт-Бланш для гостей, они были накрыты тентами, поверх которых тонким слоем лежала пыль. Чтобы вид пустых купален не смущал посетителей, в арках повесили длинные болоньевые шторы.
Я отмокала в горячей воде, пока она не стала холодной. Альфред не торопил меня: оставив масла на бортике ванной, он вышел в предбанник, ожидая, когда я позову его.
Набрав больше воздуха, я опустилась на дно. Слабый свет канделябров, расставленных по борту ванной, золотил поднявшиеся мелкие волны, и под водой они выглядели гладкими и двухмерными. Поверхность купальни стала гладкой, точно зеркало, но и тогда я не вынырнула. Надо мной нависали тяжелые своды Карт-Бланша – этого замка-великана, видевшего и знавшего вещи, неподвластные уму человека. Празднично наряженный каждым своим помещением, он дышал тем же великолепием, с которым лазурные волны поднимаются навстречу полной луне. Волны поднимаются и опадают, хрусталь звенит и затихает, все в мире живет и все умирает. Я делаю вдох и тону под водой.
Чем я заслужила быть здесь, наслаждаться богатством и дружбой великих людей? Многие годы не один человек приходил в это место и, сидя у борта или ныряя под воду, думал о своем предназначении. Что привело к этой точке: судьба или случай? Всем нам приятно быть удачливыми, но всего приятнее быть исключительными. Так и мне хотелось верить, что в эту купальню меня привела судьба, и герцог Вайрон, так редко проявлявший сострадательность, и никогда – чувствительность, имел иную причину, чем жалость, чтобы сделать меня своим преемником – главой великого ордена. Но порой причина поступка – это воля сердца. Она, непредсказуемая и всегда искренняя, есть рука судьбы, ласкающая обездоленных, ибо сердце всегда желает добра и справедливости.
Я протянула руку к потолку, сжимая в руке силуэт пышной люстры.
На бледной коже предплечий не было ни царапин, ни синяков.
***
Начало приема было назначено на семь часов вечера, но многие гости, чье положение не было достаточно прочным, чтобы опаздывать или приходить раньше иных высокопоставленных особ, прибывали с пяти. Чтобы они не чувствовали себя сковано и не опустошили герцогские погреба раньше времени, слуги приглашали их осмотреть крепость по заранее составленному Бозеном маршруту. В Карт-Бланше было немало интересных комнат, среди которых особое внимание привлекали герцогские оружейные и сокровищницы. Люди слагали о них поразительные, порой небывалые легенды, рассказывая друг другу, будто в катакомбах на несколько фунтов под землей находится золотая камера, где помимо корон и диадем старых властителей стоит гробница Единого Созидателя, накрытая Ускользающим знаменем Мортема. Вряд ли кто-то поверил бы в то, что герцог, потеряв вкус к богатству с детства, в действительности не имел ничего, отдаленно похожего на хранилище бриллиантовых реликвий. У него была одна страсть – оружие, и именно в оружейных находились вещи, по стоимости своей едва не превышавшие золотой запас империи.
Во время очередной перестройки замка две анфилады на четвертом этаже были отданы под оружейную. Залы эти имели вид музейных комнат: вдоль стен протянулись стеклянные витражи, за которыми ослепительно сияла сталь и драгоценности, на вздыбленных конях восседали манекены, облаченные в лучшие доспехи именитых полководцев, пустующие пространства между колоннами были занавешены гобеленами, красота вышивки которых не уступала кисти мастеров, разрисовавших потолок тремя плафонами, и уставлены знаменами – светлейшей памятью о подвигах дома Вайрон. Однако здесь хранилось лишь то, что герцог хотел показать. После того как эбеновый лук пропал из оружейной и был найден в груде хлама, Вайрон велел перенести часть экспонатов в личную комнату, соединявшую приемную со спальней герцога. Таким образом, главная герцогская оружейная, лишившись редчайшей части коллекции, была открыта для посещения гостей.