Это имя ничего мне не говорило.
– Дела у него шли легко: у него была купеческая жилка, которую иначе, чем талантом, не назовешь, но никак не ладилось с детьми. Безумно любимая им жена не могла выносить здорового ребенка. Они оба жутко горевали, и Купр все чаще брался за бутылку. Но вот женщина расцвела, засмеялась, заискрилась, и я испугался. В их доме появился ребенок пяти-шести лет. Не первый. И не последний. Когда я вновь вернулся на юг, мне захотелось навестить несчастного из сочувствия, ведь я и сам прежде находился в положении человека, которому было некуда девать сокровища своей жизни и жизни прошлых поколений. Ведь что, в сущности, любовь отца к ребенку? Одна лишь гордость. Я пришел к ним в один из вечеров, когда Сара принимала у себя подруг… Я представился другим именем, известным в тех краях, и дворецкий попросил подождать меня внизу. Сквозь зеркало я наблюдал за развернувшейся в гостиной картиной: в центре на небольшой платформе, обитой бархатов, стояла кукла человеческого роста, и женщины перебирали искусно вышитые кружева на ее платье, гладили ее руки, закалывали волнистые рыжие волосы тонкими шпильками. Когда женщины ненадолго отвернулись от нее, отвлеченные разговором, она дернула головой и сквозь зеркало посмотрела на меня тяжелым горьким взглядом.
В дверь постучали.
– Ваша светлость, – дворецкий приоткрыл дверь.
– Уходите.
– Но гости…
– Подождут.
Дверь затворилась.
– Купр рассказал, – продолжал Вайрон, – что та девочка была его приемной дочерью. Он был обеспокоен ее судьбой, опасался нестабильного состояния жены и спросил совета помочь ей. Я не видел в происходящем большой проблемы и отмахнулся от него, сказав увезти девочку туда, откуда он ее взял, имя в виду приют, потому что откуда еще можно взять сироту? Я бросил эти слова, как само собой разумеющееся, и не подумал ничего спросить.
Столько лет утекло, что эта история казалась мне чужой. Я не могла сочувствовать ребенку, выставленному на потеху публике, – ведь, если подумать, сколько детей страдает за закрытыми дверями? – но мне было тяжело видеть, как герцог корит себя за то, что никогда не было его виной.
– По дороге в Долум мою голову посетила сумасшедшая идея: раз купец хочет отказаться от этой девочки, почему бы мне не забрать ее? Мне нужно было время, чтобы приготовиться к тому, что моя жизнь изменится. У меня были два сына, но то, что я собирался сделать, – герцог потер виски, пытаясь объяснить. – Взрослые дети не берутся ниоткуда. У них есть история, у них есть прошлое и воспоминания о нем. Был огромный риск, но отбросить эту идею я уже не мог. Я приехал к нему спустя несколько месяцев, – продолжил герцог. – Решил забрать ребенка. Но ее уже не было. Когда я спросил, в какой приют отдал ее Купр, он долго что-то мямлил, оправдывался и извинялся, а затем в слезах признался, что купил девочку на невольничьем рынке. Ты знаешь, почему именно там?
Я знала. Сколь бы ни был жесток Сордис, магистр Глен старался создать условия, при которых закон охранял спокойную жизнь свободных людей, поэтому он был особенно внимателен к тем институтам, которые были наиболее уязвимы. В их число входили и сиротские приюты. Воспитатели этих домов вели списки усыновленных детей и досье на их новые семьи, они следили за жизнью своих питомцев до самого их взросления, не давая приемным родителям вольностей в обхождении с ними. За детьми с невольничьего рынка никто не смотрел. Их был волен купить любой, у кого были деньги, и все то, что происходило с ними с этого момента, было личным делом их нового хозяина. Преступления против детей в Сордисе наказывались с особой жестокостью, но неприкасаемые за людей не считались. Придя на невольничий рынок в поисках ребенка, Купр знал, что он может умереть.
– Я искал ее на невольничьих рынках, – рассказывал Вайрон. – Я, презрев свою брезгливость, побывал и в домах терпимости, но нигде ее не нашел. Случай свел нас на Давидовых рудниках. К тому времени я уже отчаялся найти ее и приехал лишь затем, чтобы посмотреть на труп, задранный неизвестным зверем с Сакры. И я увидел ее с петлей на шее. Она была грязная, щуплая, со взбитыми, запутанными волосами, обрызганная кровью, но с тяжелым решительным взглядом. По таким глазам ты безошибочно узнаешь человека, который не умеет сдаваться.
Вайрон неожиданно улыбнулся. Наши воспоминания о том дне сильно отличались: в тот день мы оказались в одной точке, но пришли мы к ней разными дорогами, и потому тот табурет, который ощущался под ногами таким неустойчивым, не был одним и тем же. Наверное, герцог помнил о том дне также мало, как я сама, и потому его память преображала силуэт ребенка, стоявшего у виселицы в тот день, что он желал, чтобы я была такой: смелой, решительной, дерзкой. Тот день положил конец его терзаниям, – он наконец-то обрел то, что искал – и герцог вспоминал о нем с восторгом, ослеплявшим его глаза и не дававшим увидеть, как сильно мне были неприятны воспоминания о рабстве. В конце концов, в тот день рядом со мной умирали люди: им разрывали кожу, разбивали кости, оставляли задыхаться в петле.