Наши отношения с герцогом никогда не были простыми. Его излишняя строгость, бывшая проявлением заботы, но ошибочно принимаемая за взыскательное недовольство, и моя извечная гордость – отчужденность, с которой принимает мир неуверенный в себе человек – посеяли между нами недопонимание, ставшее частью наших встреч и наших бесед. Последние годы детства, прошедшие будто в сказке, отрочество, отравленное мыслями эгоистичными и глупыми, юность, которая вернула меня домой, где нравоучительный тон сменялся отеческой лаской, – все, что имело смысл, было заложено герцогом, и я чувствовала, что степенное благородство его крови и животная дикость моей имели общее начало.
В дверь снова постучали. Вошел Бозен. Под невозмутимостью его лица читалось недовольство.
– Иди вниз, – сказал мне Вайрон, – я сейчас спущусь.
Дверь закрылась, и Бозен остался ждать снаружи.
Оставшись один, герцог некоторое время смотрел на захлопнувшуюся за своим воспитанником дверь. Простодушная любовь к тому милому существу, которое он приютил, казалось, совсем недавно, потихоньку отступала под мрачными думами о том, что в любой момент могло обрушить его карточный домик, выстроенный на недомолвках.
Вайрон сел в кресло и вытащил из ящика стола толстую потрепанную книгу. Жизнь его была слишком длинной, чтобы помнить все, и память стала его подводить, но ему было крайне важно сохранить о Джеке все то, что он знал и о чем догадывался. Герцог настойчиво оттягивал момент, когда его питомцу будет позволено решать самому, и даже сейчас он не был до конца откровенен.
– Даже желая быть честным, я не могу рассказать тебе всей правды, – Вайрон сжал крепкий переплет. – Оттого ли, что я боюсь? Потому ли, что не верю в тебя?
Мужчина с некоторым отвращением, которое, испытывая досаду на себя, мы переносим на другие предметы, бросил дневник в ящик и закрыл его на ключ, но прежде, чем он подошел к двери, он вновь застыл над распахнутым футляром, вспоминая о днях былой славы, которые, казалось, будут длиться вечно. Но не вечна красота, и слава мимолетна. То, что казалось ему правильным, растоптало его жизнь.
Змея повернула голову, раздувая капюшон. Ее разномастные глаза были почти живыми.
Герцог грубо захлопнул футляр.
***
Перед дверью в главный зал стоял церемониймейстер герцога. Принимая из рук высокопоставленных гостей приглашения, он громким голосом зачитывал их титулы и имена, привлекая к новоприбывшим внимание присутствующих. Поток гостей к семи часам вечера почти иссяк – редкий гость осмеливался прийти позже назначенного времени, будь он хоть лордом, хоть императорским фаворитом. При прошлом герцоге был известен случай, когда группа людей из императорской свиты пришла позже, чем их ожидали, тем самым ставя себя выше хозяина Карт-Бланша. Вайроны никогда не были жестоки сверх меры, но, как и всякий род, бывший великим не одно поколение, имели гордость хрупкую, как фарфоровая ваза. Герцог не стал высказывать императору своего неудовольствия и даже обменялся парой приятных фраз с опоздавшими, а поздно вечером, когда все были пьяны и уже расходились по комнатам, их поймали, связали и, пустив кровь, бросили в Вотильоне. К утру от них мало что осталось. С тех пор, если празднество устраивалось в Карт-Бланше или в Тисовой роще, – другие свои владения герцог не желал отдавать под светские приемы – свита императора прибывала отдельно от своего господина.
Рядом с церемониймейстером, дожидавшимся главных гостей, стоял Альфред. Услышав шаги, он повернулся ко мне.
Наверное, вид мой его испугал: на волевом лице отразилось беспокойство, и он подхватил меня под локоть, отводя в прихватку.
– Альфред, я… Я так виновата!
Альфред всегда был добр ко мне, снисходителен. Искренен. Прежде я всегда думала, что Альфред лишился языка на рудниках, но теперь… Мне было так стыдно, что я не могла поднять на него глаз, чтобы увидеть, как на его лице расцветает улыбка.
– Я не говорю, но я слышу, – я смотрела на его вдруг замедлившиеся пальцы и поняла, что он боялся ошибиться, потому что мысль, которую он хотел донести, была слишком важна, чтобы быть испорченной досадной оговоркой. – Необходимость заявлять о себе в голос сильно преувеличена. Слова не выразят меня больше моих поступков. Как и тебя. То сожаление, что ты испытываешь, бесплодно. Все уже свершилось. И я не жалею, так с чего жалеть тебе?