У тебя есть друг, пока вы жмете руки без угрызений совести, ты оберегаешь семью, потому что был оберегаем ею, – преданность всегда покупается жертвой – и разве можно назвать любовь к родным и друзьям неискренней? Но есть другие люди, чья верность не была подкуплена обязательством или инстинктом: они не ищут ни защиты, ни выгоды, и верность твоя им не нужна. Их преданность – не искренность материнской любви, ибо в ребенке мать защищает себя, а доверчивость пса, который, питаясь на улице и терпя побои, возвращается домой и тычется холодным носом в твои колени.
Некоторых людей мы не заслуживаем.
– Твою преданность, – порывисто проговорила я, низко опустив голову, – твою преданность я не предам.
Альфред открыл небольшой черный ларец, который держал все это время подмышкой. На синей подушке лежали три небольшие заколки. При свете огня их гибкий серебряный каркас искрился россыпью драгоценных камней, и посреди бриллиантовой крошки остовами возвышались мелкие черные жемчужины. Заколки были такими крохотными, что их едва ли можно было заметить за волосами. Но они были украшением, не приличествующим мужчине.
Я с удивлением подняла на него глаза.
Как и у всякого вельможи, у меня было немало украшений. В основном это были цепочки грубого плетения и подогнанные по руке перстни – фамильные кольца Вайронов пока еще соскальзывали с пальцев, поэтому герцог раз за разом обращался к своим ювелирам. На моей памяти, самым дорогим заказом герцога была перламутровая лилия, посланная в Йолл вместе с платьем для покойницы, но это не значит, что остальные украшения – для лордов, для их жен, для их дочерей, для принцев – были менее роскошными. Ювелиры, состоявшие при Красной розе, имели немало заказов: к ним обращались маркизы и лорды разных провинций, дипломаты и послы из соседних стран, но по просьбе Вайрона они редко выполняли украшения, которым суждено было украсить женскую лебединую шейку или ласковую изящную ручку, если необходимость в соответствующем подарке не была вызвана необходимостью присутствовать на неком торжестве. Как раз такие украшения я множество раз рассматривала в герцогском кабинете, в тайне мечтая о том, что когда-нибудь похожие украшения будут храниться в моем будуаре вместо скучных запонок, часов и перстней.
Альфред знал меня лучше других. Он был со мной с самого первого дня в Монштуре, наблюдал мое взросление, заботился о том, о чем думать сыну богатого рода не приходилось, иначе бы он не был столь богат. Он был самым близким мне человеком уже потому, что был единственным, кто, приняв участие в герцогском фарсе, держался невозмутимо и исполнял свою роль без оглядки на обстоятельства, которые, будучи сильными переживаниями, приводили к недомолвкам и двусмысленности. В то же время Альфред был тем, кто, вопреки всем правилам и ввиду сильной привязанности, жертвами которой становятся люди, призванные заботиться о детях, чье взросление наступает прежде, чем они успевают привыкнуть к своим обязанностям и возненавидеть их, потакал моим желаниям. Так и теперь он, оставив заколки мерцать жемчужными боками над ухом, прикрыл их волосами, довольствуясь ощущением тайны, разделенной между нами.
– Я заплатил слишком мало, чтобы быть подле тебя, – его глаза, чуть подернутые влагой, как бывает всякий раз в приливе нежных чувств, светились, точно прозрачные озерные воды, и лицо его было так нежно и довольно в тот момент, что невольно приходилось согласиться с мудрецом, сказавшим: «Женщина и мужчина суть есть одно».
Я подняла глаза на Альфреда, и с прежней мягкой улыбкой взрослого, утешающего ребенка, он стер мокрую дорожку с моей щеки.
– Джек, – окликнул Вайрон. – Время.
Я подобралась, втягивая свое размякшее «я» обратно, кивнула Альфреду и последовала за герцогом.
Мы стояли перед ослепительно искрившимся залом, готовясь выйти на подмостки театральной сцены, где фальшь мешается с искренностью так искусно, что их порой не отличить.
Герцог в последний раз внимательно посмотрел на меня:
– Красивые заколки.
– Спасибо.
– На платке мокрое пятно.
– Шампанское пролил.
Вайрон кивнул слуге, и тот распахнул двери.
– Герцог Вайрон и его сын Джек.
Десятки тысяч свечей ушло на то, чтобы осветить зал, и теперь он искрился радужными переливами хрусталя подвешенных к потолку люстр и навешанных на тонкие женские шеи подвесок. Обтекая черные заточки фраков, пестрые волны платьев возбужденно сталкивались в центре зала и вновь оттекали к стенам – это женщины стремились расцеловаться в приветственных речах. В оркестровой яме дребезжали струны скрипок.
Никто из собравшихся здесь не знал, что такое нищета и голод, они не видели грязи и бродяги смущали их добродетель по пути на благотворительный ужин кого-нибудь из министров. Женщины высшего общества были научены прекрасному: с раннего детства им прививали саженец высокой культуры и этики, что в последующем обеспечивало им удачное замужество, ведь что, в сущности, женщина, как не прекраснейшее из украшений, которое может позволить себе хорошо обеспеченный мужчина? Роскошная женщина – лучшая визитная карточка вечера. Но не думайте, что я предвзята. Были среди них и те достойные дамы, которые, уподобляясь щедрым черноземам северных широт и южных берегов, питали своей искренностью и мягкосердечностью лепрозории и сиротские дома; и были те, кто нес себя с величавостью мыслей, изложенных в философских талмудах, которые были тем интереснее, что редкие люди их понимали; и были иные, которые скалились острыми гранями своего алмазного сердца и пускали кровь невольному свидетелю их ослепительной красоты. Чистейшая душа была у сеньоры Рюго, девушки из солнечной Лапельоты – той самой провинции, которую вот уже пару сотен лет с переменным успехом делят между собой Бермунд и Сандинар. Выйдя замуж за барона Рюго, – немолодого посла – она взяла под свое крыло три сиротских приюта и, имея неистощимый запас любви и праведности, приезжала туда каждую неделю, чтобы почитать вслух стихи и богословские тексты, потому как не все нянечки были грамотными. Но именно к таким людям вернее всего прилипает грязь и недоверие.