– Это сын твой? – спросил Эмир.
– Да, ваше величество, – ответил герцог. – Он храбр, умен и смел.
– Он хил, – заметил обер-камергер. – Он юн и горяч.
– Но вынослив, – отмел герцог, – любознателен и рассудителен.
– Он не почитает богов.
– И тем сильнее почитает старших.
– Он нелюдим и холоден.
– Но предан и чуток.
Когда Эмир хотел уже остановить спор, обер-камергер вытащил последний козырь:
– Происхождение его нам неизвестно.
Тишина зазвенела в воздухе. Я почувствовала на себе внимание пары сотен людей. Хоть в интонации обер-камергера не было вызова, такое замечание было подобно прилюдно брошенной перчатке, и присутствующие, почуяв в воздухе отзвук крови, стали принюхиваться. Возможно, внимание их еще никогда не было таким сильным. Теперь, даже если бы император велел прекратить спор, вопрос нельзя было оставить без ответа.
– Того, что я признаю в нем свою кровь, вам мало? – холодно спросил Вайрон.
На самом деле, этого было даже слишком много. Кто бы ни был матерью наследника дома Вайрон, ее личность едва ли была масштабнее герцога. Но то, как скрывали ее, возбуждало в людях подозрение. В своих головах они уже не раз примерили роль герцогини на кухарку или экономку и обменялись своими подозрениями с подружками, которые разнесли их, как сплетню. Кто бы ни был матерью наследника дома Вайрон, это была, безусловно, порочная женщина, и герцог стыдился назвать ее имя.
– Как может император принять наследником герцогского дома того, чьи корни скрыты под землей?
Я искоса смотрела на Вайрона, и точно почувствовав мое внимание, он бросил на меня беглый взгляд. В эту же минуту напряженное размышление прервалось, и он ухмыльнулся.
– Корни нимфеи видны лишь в прозрачной воде.
Он говорил не с обер-камергером и не с императором, чей интерес к моей родословной был сугубо человеческим. Герцог обращался к той, кого мучил этот вопрос, и Глория его услышала. Но то, что услышала Глория, и то, что услышали остальные, не было одним и тем же. Фраза герцога, искаженная неверными догадками, ломалась и становилась изящной формой грубости.
– Довольно, – громко сказал Эмир. – Пусть поднимется к моему престолу тот, чье имя Джек, ибо он достоин быть преемником своего отца.
Не дойдя ступени до возвышения, где сидела императорская чета, я единым слитным движением опустилась на колено, прижимая руку в жесте, символизировавшем открытость и готовность служить монарху. Эмир, будучи плотным мужчиной среднего роста, впервые смотрел на меня сверху вниз. Возвышаясь, точно массивная скала, он сохранял торжественное молчание, и тем неожиданнее было почувствовать его тяжелую, – не от силы, скопившейся в ней, а от бренной пухлости тела, коей обладают люди, не привыкшие отягощать себя физической активностью – унизанную перстнями руку.
– Протяни ладонь, – неразборчиво сказал император, понизив голос так, что даже Глория его не слышала.
Но прежде, чем я успела протянуть руку, Эмир громко заговорил:
– С этого момента я, Эмир I, император Роя, сюзерен Аксенсорема…
Глория вздрогнула, но обер-камергер удержал ее на месте, и никто не обратил внимания на исказившееся в буром гневе лицо императрицы.
– …сообразно с достоинствами твоими и твоих предков дарую тебе титул маркиза и призываю весь цвет общества засвидетельствовать свое почтение этому юноше, ибо в будущем он станет шестнадцатым герцогом Красной розы. Так сказано, так и будет!
За моей спиной послышался шорох юбок. Эмир потянул меня наверх и, придерживая за плечи, повернул к залу. Все гости склонились в поклоне. Даже Вайрон опустил голову чуть вперед, следуя приказу императора.
В ладонь вжался продолговатый цилиндр.
– Пройдет не так много времени, и ты привыкнешь к этой картине, Джек, – прогудел Эмир. – Тем, кто ниже нас, вредно носить головы слишком высоко.
– Ваше величество, это, – я ощупала нагретый теплом ладони императора манок.
– Это мой подарок, – шепнул мужчина. – Используй его, как тебе заблагорассудится: хочешь, бери на охоту, хочешь, используй в скачках, а будет крайняя нужда – отдай моей страже, и взамен тебя пропустят, куда угодно.
Я недоуменно посмотрела на него, но император уже отвернулся.
Люди выпрямили спины, и я спустилась с помоста. Заиграл вальс.
Прежде я с волнением ожидала этого момента, но не потому, что любила танцевать, или непременно мечтала пригласить кого-то определенного, а потому что приглашать было некого. Я не хотела обзаводиться новыми знакомствами – уже и старые бывали в тягость – и не хотела давать лишних надежд тем, кто спал и видел, как садится в карету с вензелем Вайронов. Я почувствовала, как сквозь толпу продираются горящие женские взгляды. Они смотрели, – кто игриво, кто застенчиво – смотрели и всем своим существом взывали ко мне. Иной бы возгордился, но не я. Мне было чуждо мужское тщеславие.