– Не хотите выйти? В зале душно, а вы по-прежнему не видели наш сад, – предложила я, надеясь скрыться как можно быстрее от приевшегося внимания.
– С большим удовольствием, – мягко ответил Штерн.
Герцогский сад пока еще был пуст, но уже через час, раскрасневшиеся от вина и танцев, на улицу стали бы выходить люди, ища убежища в прохладе ночи, а пока по дорожкам бродила стража, испарившаяся, как дым, когда мы с бароном вышли наружу. Они были поставлены камердинером, чтобы следить за гостями, любившим протянуть руки к образцам искусной селекции. Однако не одни лишь любители цветов выходили в сад. Здесь, под россыпью звезд и мерцанием огней, находили место и робкие любовники, коих было великое множество, как среди молодых людей, так и среди тех, кто наслаждался супружеством немалый срок, – благо в саду было немало укромных мест.
Мы прошли сквозь арку, ведущую в лес. Гвардейцы, заметив меня, не стали нас останавливать. Штерн и вовсе, казалось, не обратил на них внимания. Он увлеченно рассказывал о своих впечатлениях от приема, очевидно напрашиваясь на комплимент, а получив его, стал с нарочитой небрежностью отказываться от добрых слов. Чем дальше мы отходили от Карт-Бланша, тем прохладнее становилось. Спрятав руки в разноименные рукава, я отстраненно гладила дамский кинжал, застегнутый на левом предплечье. Я не помнила, в какой момент вернулась за ним в свою комнату, но теперь прохлада стали, пробиравшаяся сквозь ножны, холодила руку, как вода в лютый мороз, – от этого прикосновения кожу жгло.
– Мы зашли довольно далеко, – заметил барон. – Пора бы возвращаться.
Я обернулась назад. Мощная арка высотой в четыре этажа, казалось, по-прежнему возвышалась над нами, а впереди уже начинался подлесок, ветками и кореньями взрывающий землю у самой дорожки.
– Вовсе не далеко, – я пожала плечами. За ростовыми окнами кружились люди, напоминавшие сахарные фигурки на тортах. Звуки их шумного веселья доносились даже сюда. – Барон, я хочу с вами поговорить.
– Спрашивай, я отвечу.
Оркестр заиграл другую мелодию. Подобрав свои юбки, женщины, сначала робко и неуверенно, но затем вслед за сеньорой Рюго весело и бойко, отбивали каблуками ритм. Тенями сновали их образы за окном, и свет тревожно мерцал. В этой беспечной пляске, сопровождавшейся густым смехом, было что-то от веселья, с которым у новогодней елки кружатся дети. Но вдруг веселье закончилось, и началась новая композиция.
Резкие звуки скрипки перебивают и поддерживают фортепиано. Тяжелый бархатистый тон смягчают стройные переливы арфы. Скрипка вверх, фортепиано вниз… Звук арфы – безбрежные воды.
– Та служанка, с которой спал ваш брат, – пальцы крепко сжали рукоятку кинжала, – она и правда была так красива, как о ней говорят?
***
Было около десяти вечера, когда я вернулась к Карт-Бланшу. Ночи, всегда одинаково длинные в наших краях, в конце августа становились непривычно холодными, и оставалось только ежиться от ветра, но как бы ни было холодно, заходить в зал я не спешила. Опустившись на ступеньки у черного входа, через который обычно заносили сырую снедь, я стянула платок и щелкнула двумя пуговицами у ворота. Дышать стало заметно легче. Сердце не унималось, и грудь распирала утяжку так, что плотная материя трещала от напора. Я почувствовала себя очень уставшей и широко зевнула, откинувшись спиной на ступени. Все торжества были ужасно утомительны: в Амбреке они сводились к театральной инсценировке императорского бала, в Карт-Бланше копировали дипломатические приемы, в купеческих домах, наверняка, праздновали так, как обмывают сделки, а в крестьянских – так, как празднуют дни первого посева и последнего сенокоса.
До моего слуха донесся тихий шелест травы, приминаемой робкими шагами. Из-за высоких кустов диких белых роз вышла уже знакомая мне девочка. Посмотрев на нее некоторое время, я снова закрыла глаза.
– Что же ты делаешь здесь так поздно? – спросила я. – Не боишься?
– Это же дом герцога, – неуверенно ответила она. – Повсюду стража. Что может случиться?
Я промолчала. Вот уж действительно, что могло случиться в огромной крепости, набитой герцогской гвардией? Переворот разве что. Но, увы, семья Вайрон издревле принадлежала партии консерваторов, и двадцать пятый герцог не был исключением.
– Значит, ты не любишь такие приемы, да? – под равнодушным взглядом она смутилась еще сильнее. Так и не услышав ответа, я спросила ее имя.
– Тина, – пискнула она. – Тина Блэксток.
Она присела в реверансе, и на ее честном лице проступил румянец.
– Итак, почему же ты гуляешь ночью одна, Тина Блэксток? – я пригласила ее присесть рядом. – Нравятся розы?