– Ну… Да? – наугад ответила она. Ее юбки рассыпались по лестнице, и я отодвинулась дальше к краю.
– Враки, – я цедила из себя дружелюбие, как могла, но получалось плохо.
Тина безынтересно смотрела на метровые кусты. Сквозь густую зелень листвы белыми пятнами проступали складки лепестков, чьи неровные концы огонек повисшей над выходом лампы окрашивал в грязно-оранжевый цвет.
– Не люблю их, – призналась Тина. – Они колючие.
Девочка протянула мне руки, показывая ранки на ладонях, на которых поблескивала кровь.
– Цветами хорошо любоваться, – я щелкнула языком, – и вовсе нехорошо их рвать.
Тина, пристыженная, спешно отдернула руки.
– А вообще я васильки люблю, – вырвалось у меня спустя несколько минут молчания.
Это была спонтанная ложь, но глаза Тины засияли от радости.
– Правда?!
– Да, – ее изумление немного приободрило меня. – А тебе какие цветы нравятся?
– Ромашки, – тут же ответила она. – Они такие добрые, такие простые и очень, очень милые.
Я прикрыла глаза, слушая мелодичный голос Тины, рассказывающий о том, как в конце мая на полях ее отца распускаются цветы, семена которых заносит из Алладио прохладный северный ветер. Неподдельный восторг, дрожавший в тонком голоске, невольно заставил меня вспомнить себя в этом возрасте. С тех пор, как я появилась в Монштуре, я никогда не играла в куклы, и никогда у меня не было иных игрушек, кроме деревянных мечей и моделей замков. В двенадцать я смотрела на цветы и вслух перечисляла герцогу яды и антидоты, которые можно было из них приготовить, а в тринадцать уже неплохо стреляла и фехтовала. Разве я была хоть немного на нее похожа? Разве я могла быть на нее похожа?
Дверь за спиной открылась, и на улицу пахнуло теплотой помещения. Наружу, постукивая о ладонь сигаркой, вышел официант. Спокойная вальяжность его движений исчезла, стоило ему увидеть меня на кухонном крыльце.
– Маркиз, – он откашлялся, пряча сигарку в карман, – вас ищет барон Тонк.
– Спасибо, – я поднялась. – Я сейчас же найду его, а ты позаботься о том, чтобы руки девочки обработали.
– Конечно, маркиз.
Долго искать Берека не пришлось. Едва я вернулась в зал, который к тому времени порядком опустел, меня окликнул густой низкий голос. Берек, пока еще не научившийся ходить без военной выправки, придававшей ему бодрый горделивый вид, вел за собой Роберта. Вайрон хорошо вытянулся за последние годы и стал еще тоньше. Верно, его портным было непросто обшивать человека с длинными конечностями, похожими на паучьи лапки.
– Берек, – я пожала крепкую руку брата.
– Джек, я ищу тебя уже час! Где тебя черти носили?
Я покачала головой.
– Меня увлекла одна очаровательная девушка, – доверительно начала я вполголоса. – Она была так изумительна, что я не смог отказать себе в удовольствии уединиться с ней…
Берек возмущенно покраснел, с присущей ему прямотой принимая мои поддразнивания за чистую монету. У солдафонов из Военной академии была очаровательная особенность: они, прожившие, пожалуй, самый важный период юности в кампусе, совершенно не знали, как вести себя с женщинами, и любые намеки на близкие с ними отношения заставляли их то возбужденно краснеть, то гадливо ухмыляться.
– Мы так давно не виделись, дорогой брат, – обратилась я к Роберту, – а ты стоишь, словно и не рад мне.
Очевидно, радоваться мне в его планы не входило, но он все равно протянул руку.
– Рад видеть тебя снова, Джек, – его голос, прежде высокий и неприятный, обладал мягкостью атласа, которым накрывали тело в гробу.
Страсть к формальностям с годами лишь окрепла, и Роберт нашел необходимым сказать все те вещи, которые в семейном кругу были более чем невежественны. Мне оставалось лишь выслушать его, втайне испытывая удивление и досаду. Был ли это способ подвести черту под нашими отношениями или он так сильно преисполнился в своем чванстве, что теперь не видел грани между грубостью и вежливостью, – я не знала, а потому отвечала ему под стать.
Он спросил об обучении в Витэе.
Я ответила, что все было прекрасно.
Я спросила о графе Лорне.
Он ответил, что всем доволен.
Мы не покидали границ светской беседы. Ощутимый разрыв подчеркивало и то, как на нас смотрели старые дамы, не имевшие привычки уносить мысли в свои салоны. Они осуждали. Роберта – за то, что он «не уродился», меня – за то, что обошла старшего брата, герцога – за то, что лишил права наследования собственного сына. Одно то, что они помнили о существовании этой низложенной традиции, многое говорило об их возрасте. И если мы с Вайроном игнорировали как похвалу, так и людскую брань, то Роберт находил в сочувственных взглядах некоторых гостей утешение собственной гордыни, а, утешившись, становился все более раздражительным.