Наш светский разговор, запнувшись о недавнюю выставку картин в Вийкроке, – одной из прилегающих к столичному округу провинций – свернул в лоно искусства, и Берек ушел, почувствовав себя лишним после пары-тройки невпопад сказанных фраз. В искусстве я разбиралась не лучше, чем лесник, и сама бы с большим удовольствием свернула с темы, но Роберт вцепился в меня обширностью своих энциклопедических познаний так крепко, что оставалось только слушать. Тем временем Берек пригласил на танец девушку, имя которой я непременно когда-то знала, – ведь присутствующие здесь молодые люди были выпускниками Амбрека – но накрепко забыла. С незыблемой доверчивостью кокетки она протянула напудренную белую ручку.
Обычные люди бывают очень… Обычны. Она, получившая прекрасное воспитание, элитное образование и вместе с тем наученная матерью быть не умной, но привлекательной, и Берек, перспективный офицер, в котором военный устав добил всякую изощренность мысли, составили бы хорошую пару и на склоне лет радостно скончались бы в своем примитивном счастье. Именно на этой непритязательности строились устремления восьмидесяти процентов человечества. Остальные прозябали в эгоизме.
Я запрокинула голову к потолку, где на высоких сводах золотилась лепнина. Роберт, проследив направление моего взгляда, но не поняв его значения, стал рассказывать о гипсовых фигурах, которые он видел в южных дворцах.
Берек обзаведется семьей, едва ему стукнет двадцать четыре, если не раньше. Позднее Роберт ступит на тот же путь, руководствуясь необходимостью появляться в обществе в сопровождении супруги. У одного будет простая, земная женщина, у другого – точно такая же, но возведенная до лика божества. У них появятся дети, потом внуки… Они проживут то, что называют нормальной жизнью. Счастье человека на самом деле очень простое – семья да кусок хлеба, но не счастливые люди вписывают в историю свои имена.
Я нашла глазами картуш с гербовой символикой.
Где напишут мое имя: в семейных хрониках или учебнике истории?
– «Славой устелен твой путь бесконечный, – прошептала я. – Слезами и кровью омыта дорога…»
– «Мрак ожидает нас долгий и вечный, когда очутишься у родного порога».
Я постаралась смягчить ухмылку.
– Боюсь, ваше величество неправильно запомнили третью строчку.
За весь вечер я так и не подошла поцеловать ее руки, и, видимо, Глория пришла лично вручить мне ее. Неудивительно, что имея все шансы быть любимцем двора, я им так и не стала.
– Что ж, маркиз Вайрон так умен в свои годы, – иронично заметила она. – Напомните мне, пожалуйста.
– Ну что вы, – я польщено развела руками. – Я и сам, кажется, уже запамятовал.
На том все и закончилось бы, не влезь Роберт.
– «Жизнь пролетит, как миг быстротечный, когда очутишься у родного порога», – машинально поправил он, тем самым привлекая к себе внимание, от которого я хотела бы его оградить.
Роберт съежился под взглядом Глории и, признав в ней особу королевской крови, смешно задергался. Он глубоко поклонился, на ходу начиная набивать ее формальностями, как фаршируют утку. В своей катастрофически преувеличенной вежливости он вышел далеко за пределы этикета, но даже так слегка сконфуженная императрица протянула ему руку. Он с восторгом приник к ней, и вдобавок к стыду я ощутила разочарование, увидев своего брата в яме раболепства.
– Неужели это и есть Роберт Вайрон, – вздохнула Глория как-то безразлично-радушно. – Родной сын герцога?
Она могла сказать «старший», но сказала «родной».
– Да, ваше величество, – прямодушно ответил он.
– Как странно. Почему же я не видела вас на выпускной церемонии в Амбреке? Я плохо знакома с правилами приема в Академию придворных наук, но была уверена, что все отпрыски именитых родов имеют право обучаться там.
– Позвольте, императрица, – подала я голос, морально готовясь к перепалке и заранее ругая себя за дерзость. Впрочем, если бы ее любили и уважали в Рое, разве осмелилась бы я? – А почему я не встречал вас в Гелионе в Изумрудный звездопад?
«Я плохо знакома с правилами гостеприимства Аксенсорема, но была уверена, что все отпрыски именитых родов имеют право посещать столицу», – мысленно съязвила я.
Глория изогнула бровь. Это же движение часто повторял Модест, невольно предупреждая о том, что он начинает злиться. Но вдруг глаза ее влажно блеснули, и она отвернулась от нас. Глория была молода и чрезвычайно красива, поэтому мне было не за что судить Роберта, когда он, бросив на меня строгий взгляд, принялся утешать императрицу, будто девочку. Прежде он не бывал при дворе, лишь совсем мальчишкой, и с принятыми здесь правилами, менявшимися, как течение реки, был знаком лишь по книгам, которые предписывали чествовать императрицу в той же мере, как и самого императора. Однако всем было известно, что эта императрица – исключение. Она была политической заложницей, и отношение к ней было несколько пренебрежительным. Въевшееся отвращение к распущенным нравам Аксенсорема и тяжелая история порицаемой всеми Войны под венцом сравняли сан императрицы с баронессами и графинями. Будь это иначе, ни я, ни кто-либо другой не позволил бы себе вольности в разговоре с ней.