– Нет. Просто хочу поскорее закончить с этим делом.
Все дела – от административных проступков до смертной казни – в Красной розе находились под юрисдикцией герцога. Существовала лишь пара исключений, и убийство аристократа – одно из них. Впрочем, даже здесь существовал ряд привилегий. Ввиду особого положения герцога перед императором и законом, Вайрон имел право требовать совместного расследования. Это означало, что в команду следователей оказались бы включены подопечные герцога, что, с одной стороны, обеспечивало разумный контроль столичных служащих, с другой – порождало ненужные слухи вокруг Карт-Бланша, и без того имевшего мрачный образ в глазах обывателей после того случая с императорскими фаворитами в Вотильоне. Приезд констебля и его команды ожидался не раньше, чем через три дня. Иной раз столичные полицейские не были особо расторопны, но могли без задней мысли загнать лошадей по дороге в Красную розу, куда ход им был заказан. Для многих это была будоражащая душу и кровь возможность выделиться перед герцогом, и лишь немногие стремились услужить императору. Со стороны Вайрона не было самонадеянностью ожидать, что кутерьма вокруг убийства барона вскоре покинет стены его дома и перекинется куда-нибудь еще.
Может, через несколько часов, а может и через несколько дней, Альфред настойчиво потянул меня с кровати. Лицо обожгла холодная вода, и я через силу разлепила глаза. Альфред что-то пытался сказать, но спросонья я поняла только то, что мне нужно было подняться и привести себя в порядок.
Заметив, что я не тороплюсь вставать, Альфред снова потрепал меня по плечу.
– Разве ты не видишь, – прошептала я сиплым голосом, – что мне… нехорошо?
Видимо, выглядела я лучше, чем себя чувствовала, потому что вместо того, чтобы оставить меня в покое, Альфред подтянул меня к спинке кровати и заставил сесть. Обтерев тело холодным полотенцем, он продел мои руки в рукава чистой пижамы. Стакан холодной воды немного привел меня в чувство.
– Альфред, кто там? – наконец спросила я.
– Ваши друзья, – подоткнув одеяло, он вышел из комнаты.
Я еще не до конца поняла, кого он мог иметь в виду, когда в комнату забежал возбужденный Феофан. Непослушные русые кудри вновь торчали во все стороны и на одежде, всегда чистой и никогда – аккуратной, проступали складки. Праздник давно завершился, а вместе с ним померк вечерний лоск.
– Вайрон, эко тебя сразило-то! – закричал он, падая на кровать.
– Слезь, – я слабо толкнула его, подтягивая одеяло, – ты в уличной одежде.
Феофан прокатился кубарем по кровати – благо она была достаточно широкой, чтобы он сделал это, не столкнув меня – и, сев у другого края, воскликнул:
– Ну и духота!
Широким шагом преодолев расстояние от дверей до окна, Бурьян решительно раскрыл створки. Тонкое дерево хрустнуло о каменную стену, и в рамах задрожало стекло. Вместе с тихим переливом серебряного звона в комнату ворвался свежий ветер, несший в себе остатки дневного зноя.
Феофан шумно вдохнул и на мгновение застыл.
– Завтра будет жарко, – довольно заметил он, пристраиваясь на подоконнике.
– Обрадуешь этим Модеста, – отмахнулась я. – Я сам сейчас, как печка.
Он ничего не ответил и отвернулся к окну. Взбитые кудри колыхались под струями воздуха, и Бурьян выглядел так же, как несколько лет назад, когда он в такой же позе сидел у меня на подоконнике в Амбреке.
– Так пахнет осень! – заявил он, наполовину высовываясь из окна.
– Конец августа, – напомнила я.
– Скоро пойдут дожди.
– Конец августа.
– Сейчас самое время для дождей!
– Только если в Алладио, – отрезала я, начиная злиться. Мне пришлось прочесть страницу несколько раз. – У вас там правда так холодно, как говорят?
Феофан повернулся с удивленным лицом, словно не понимая вопроса, а потом расплылся в радостной улыбке:
– Там весело!
Есть люди яркие, как солнце, которые дышат зноем лета и прохладой родников. В них жизнь не теплится, а горит – горит, как фитиль у пушек, как залпы тысячи огней. Они ярко вспыхивают и быстро гаснут, испепеляя самих себя в огне расширяющегося сердца. Но сжигающий их пожар умирает вместе с ними, не причиняя вреда другим, и они создают новое, чтобы умереть с тоскливыми воспоминаниями о старом.
– Ты чего это так лыбишься, а? – он спрыгнул с подоконника и подошел ко мне, с хитринкой заглядывая в лицо. – Может, ты уже здоров?
– Вот уж нет, – возразила я, руками впиваясь в одеяло.
– Фео, прекрати его мучить, – в комнату вошел Модест. – Он болен, не доставай его.