Бурьян резко развернулся и недобро сощурился, смотря, как Модест приближается к моей кровати.
– Чем это я его достаю? – бросил Феофан.
– Своим здоровым видом.
По скуле Модеста расплывался синяк, фиолетовым мешком залегая под глазом.
Феофан кинул на него еще один злой взгляд и, поджав губы, закинул ноги обратно на полочку у окна. Стало неуютно. Оба старательно игнорировали присутствие друг друга, а у меня совершенно не было сил их мирить.
Модест прошел к изголовью кровати, и его вечно холодная рука опустилась на мой лоб.
– Горячий.
– Холодный, – улыбнулась я, накрывая его руку сверху, стараясь ухватиться за ускользающую прохладу.
Феофан демонстративно фыркнул из своего угла.
– Если хочешь, я могу попросить кого-нибудь принести льда, – ободряюще улыбнулся Модест, вытягивая руку.
– Просто подай воды.
Прикрыв глаза и невпопад отвечая на реплики Модеста, я смотрела на Феофана. Алладиец, нахмурившись, сидел полубоком на подоконнике. Руки были скрещены на груди, словно он невольно пытался отгородиться от нас. Я не слушала Модеста, но его определенно слушал Феофан, хмуря брови и поджимая губы. Видимо, последняя их ссора вышла довольно бурной, раз они по-прежнему избегали даже смотреть друг на друга. Феофан кинул косой взгляд в сторону кровати и, заметив, что я неотрывно смотрю на него, с натянутой улыбкой махнул рукой, как бы сообщая мне, что ничего не произошло.
– Джек, ты слушаешь? – шикнул Модест. Недовольный, он забрал у меня стакан, стенки которого стали горячими и влажными.
– Я весь внимание.
– Прекрасно, – он вернулся в кресло, где последние две ночи спал Альфред. – Мне очень жаль, что празднование твоего совершеннолетия закончилось вот так. Этот человек… Ты знал его?
В его бегающих глазах мысль отражалась яснее, чем на словах, но я не нашла в себе сил разозлиться. О Штерне ходило множество слухов, и определенная часть из них, как то всегда бывает, была правдой. Однако эти слухи имели характер такого рода, что в приличном обществе их обсуждали не иначе как украдкой в очень тесных кругах. Подобные пороки, еще не так давно преследуемые по закону, совершенно недавно вошли в число тех, на которые общество могло закрыть глаза. Но это не значило, что оно их одобряло.
– Да. Он приходил к моему отцу, – я бессильно запрокинула голову, и Модест поспешил поправить подушки. – Спасибо. Да, приходил к отцу. Император направил его в качестве младшего церемониймейстера помочь… с праздником. Герцог велел присматривать за ним, а на тот период делами я обременен, к сожалению, не был. Жаль, пожалуй, что его убили.
– Пожалуй, – равнодушно пожал плечами Модест. – И тем не менее. Ты знал, что он… Отдавал свое предпочтение мужчинам… Кхм, мальчикам…
Феофан застыл. Если прежде он носком обуви царапал полочку, то теперь с его стороны не доносилось ни звука. Мне и самой вдруг стало тошно от таких обвинений.
– Модест, – строго начала я, стараясь не выдать назревающей злобы, испариной проступившей на лбу, – я знал этого человека несколько недель. Я не наводил на него справки и никогда не проявлял решительно никакого интереса к его личной жизни. Слова, которыми ты пытаешься меня уличить в подобной связи, не имеют никакого основания быть высказанными!
Я выплюнула эти слова и зашлась в сильнейшем приступе кашля.
Модест на мгновение застыл. Он не ожидал, что его поймут именно так.
– Я…
– Или тебе лишь бы языком ворочать? – прохрипела я.
– Я лишь спросил, знал ты или нет!
– Значит, твое красноречие оказывает тебе плохую услугу.
Модест сделал глубокий вдох, готовясь обрушить на мою голову оправдания, но тут чиркнула рама, и будто из небытия возник голос Феофана:
– Не говори. Я тоже слышал это в твоих словах. Как ты мог подобное предположить, не то что спросить? Торопишься равнять всех по себе?
Феофан набросился на аксенсоремца с такой готовностью, что я невольно подумала, что их ссора носила схожий характер.
Я тяжело прикрыла глаза, пытаясь отвлечься от назревающего скандала.
– Равнять по себе? Что ты имеешь в виду?
– Ты и сам знаешь!
Они оба посмотрели на меня и усилием воли заставили себя говорить тише.
– Да будет тебе известно, – голос Модеста пусть и изменил тональность, но напряжение звенело в каждой вкрадчивой фразе, брызжущей ядом. – Да будет тебе известно, что в армии, которая существует в твоем уме как оплот благородства и чести, не всегда найдется хотя бы отдаленно похожая на женщину проститутка, и ты очень ошибаешься, если думаешь, что…
– Замолчи! Заткнись! Мне противно это слышать, еще противнее слышать это от тебя! – Феофан, задыхаясь гневом, направился к двери. Уже переступив за порог, он обернулся и кивнул мне, прощаясь.