Дверь громко захлопнулась, и по мере того, как затихал звон в голове, накатывало чувство вины. Я не думала, что могу спровоцировать еще одну ссору. Конечно, они ссорились не раз и не два и всегда примирялись друг с другом, но я не без причин боялась, что когда-нибудь очередная ссора встанет поперек горла и они больше не смогут выдавить из себя слов извинения. Я хотела быть от этого как можно дальше.
Модест хмыкнул, дернув краем рта, и мне почудилось, будто он смеется над преступной осторожностью, в которой уличил меня не так давно.
– Извини, – потупилась я, – это моя ви…
– Удивительно, как нам удается играть на публике друзей, – резко отозвался Модест. Я невольно вздрогнула.
– Ты так не думаешь, – я покачала головой. Он не мог так думать. Но он всего лишь вернул мне мои же слова.
Прошло несколько месяцев с той ссоры, и мне думалось, что она уже забыта и не способна наложить отпечаток на наши отношения, но она вдруг всплыла на поверхность в случайной фразе, за которую мне было стыдно. То, как легко сорвались эти слова с его языка, говорило о том, что все это время Модест носил в уме их тяжелый груз: когда он смеялся вместе с нами, когда в пылу спора снисходительно уступал, когда молчаливо, с выражением удовольствия на лице слушал наши рассказы – все это время он был не с нами, а за прозрачной перегородкой сомнения, через которую разглядывал нашу дружбу. Находил ли он в ней то, что видел раньше? Продолжал ли он также безропотно верить в нее, а если нет, то собирался ли дать ей еще один шанс? Мне оставалось лишь надеяться, что он снова найдет верный путь к нам – путь, который он должен был пройти один.
– И десяти минут не можем усидеть в одной комнате без ссор, – продолжал он. – Как видим друг друга – так сразу начинаем грызться, словно сорвавшиеся с цепи собаки. Наша дружба – всего лишь выгода, – он зарылся руками в волосы. Ему хотелось сказать что-то обличающее, что-то злое, и каждое его слово царапало мне сердце. Порой нужно иметь стальные нервы, чтобы терпеть друзей. – Мы будто тонем в трясине и по очереди цепляемся друг другу за плечи, стараясь выползти повыше, а между тем топя другого. Как долго еще мне придется это терпеть?
«Ты не смеешь так говорить!» – с досадой хотела я воскликнуть, но меня перебил рвущийся из глотки сухой кашель.
– Что ты, что он, – распалялся Модест, – отталкиваете меня. Один – ради своих принципов, второй – ради своих тайн. Разве я не прав, что спросил?
– Ты не прав, – отрезала я. – Не прав, что спросил такое. Не прав, что спросил при нем, стараясь за счет меня выгородить себя. Ты обвиняешь нас в лицемерии лишь за то, что мы проводим черту между принципом и дружбой, но и ты такой же. Ты обратил честность в принцип так же, как мы обратили в него долг. Так зачем ты ругаешь нас? Будь уверен, что при случае любой из нас растопчет свои убеждения ради тебя, но не жди, что мы будем делать это ради дружбы, в которой ты разуверился!
Горло осипло, и Модест протянул мне стакан воды. На его красивом вытянутом лице темным пятном лежала грусть. Я видела это выражение так часто, что со временем перестала обращать на него внимание. Он не верил мне. Он больше меня не слышал.
Велес говорил, что я не понимаю людей, что я мало обращаю внимания на их горести и уныние. Он был прав. Я привыкла считать, что проблемы других – это не мое дело, даже если это проблемы дорогих мне людей. Я могла видеть их волнение, но никогда не протягивала руки, чтобы им помочь.
Люди жалуются, потому что ищут утешения. Модесту было тяжело. Одинокий и растерянный, он скрывал свои мысли и чувства, боясь быть непонятым, но все-таки часть его искала участия в других. Я вдруг поняла, как сильно и часто он бился о стену, которую я возвела между собой и людьми. Но он по-прежнему приходил к этой стене. И снова бился об нее головой. Потому что ему было больше некуда пойти.
Я протянула ему руку. Это было слабое короткое движение, но он заметил его и потянулся в ответ.
– Верь в нас, Модест, – я тяжело вздохнула. Именно в этот важный момент, когда я почувствовала, что теряю его, слова вдруг стали даваться с трудом. – Когда придет время, я не дерну и пальцем, чтобы спасти императора, но я перемелю свои кости в пыль, чтобы помочь любому из вас. Наша дружба… Это не выгода.
Модест скривил губы. На секунду лицо его застыло в выражении кислого недоверия, а потом вдруг брови его надломились, задрожал подбородок, глаза сами потянулись к плотно закрытой двери, и маска на его лице лопнула, обнажив испуганное, растерзанное нутро. Он упал на стул, пряча лицо в руках, и по дрожи его плеч, по тому, как он сжался, стараясь обратить свое тело в камень, я догадалась, что он плачет.