– Модест, – я села на край кровати. – Что случилось? Это из-за Феофана?
– Да. Нет, – сдавленно ответил он, пересиливая себя. – Это из-за меня. Это я виноват. Я неправильный.
– Нет неправильных людей, Модест. И даже неправильных поступков, если они в какой-то момент казались тебе единственно верными, не существует.
– И все же есть вещи, которые лучше не говорить.
Я снова взяла его за руку и крепко сжала.
Он всегда был один, даже когда нас стало трое, и неизбежное расставание с нами было для него мукой. Я устойчиво держалась на ногах, зная, куда иду, опора Феофана была не менее прочной. Модест? У него не было ничего. Мать не желала получать от него писем, имя его тети по-прежнему попирали ногами; его семью отняла война, но мир ничего не дал ему взамен, кроме друзей, которые о нем не думали.
– Слова не имеют значения. Он и я, – я крепче сжала его руку, – мы всегда будем с тобой, что бы ни случилось.
***
Время от времени я бессознательно открывала глаза, сквозь полудрему чувствуя, как к губам прижимается холодная стенка стакана. По лбу скользило мокрое полотенце, тени шептались подле кровати. Я никак не могла сфокусироваться на фигурах, находящихся в комнате. Иногда мне казалось, что я слышу голоса, прежде незнакомые. Они говорили на непонятном языке, и я как будто им отвечала.
Кошмары продолжались, и, просыпаясь, я чувствовала себя еще более измотанной, чем когда засыпала. Альфред уже долгое время не мог сомкнуть глаз, и даже сквозь не спадающий жар лихорадки, я замечала проступающую на его смуглом лице усталость. Она вспухала на его веках, корочкой запекалась на губах. И, однажды, с трудом сбросив с себя тяжелые грузила сна, тащившие меня в безумную бездну разума, я не увидела его.
Небо за окном было окрашено в малиновый цвет, и перистые облака пуховыми одеялами закрывали раскрасневшееся солнце. Тусклый розовый свет оседал на меблировке комнаты, и бессильно бледнел на кусочке простыни у моей руки. Впав в то состояние, которое люди часто путают с задумчивостью и которое на деле оказывается лишь дремой, Берек сидел на том же месте, где до него сидел герцог и мало ли кто еще.
– Джек, ты проснулся? – оживился Берек, услышав шорох простыней.
Я отвернулась, зарываясь в одеяла.
– Сегодня красивый закат.
– Наверное, – отмахнулась я. Мне было до того плохо, что во рту стоял явный привкус крови, и я не могла быть уверенной в том, что она была не моя, а животная – та, которую мне приходилось пить, как воду, когда я начинала болеть.
– Даже не верится, что нечто подобное может существовать вот так просто, – продолжил Берек. – Без посредников. Безыскусно.
– Этот закат не может быть красивее десяти тысяч других, которые ты пропустил.
– Но к этому я подоспел как раз вовремя.
Подобрав одеяло, я поднялась на ноги и встала напротив окна, опираясь на резной столб кровати. К тому времени солнце уже почти полностью скрылось за высоким темным лесом, и я могла видеть только красный обод, вокруг которого сплотились облака, растягивающиеся вдоль земных низин.
– Почему ты здесь? – спросила я. – И где Альфред?
– Альфред отдыхает. Никак не хотел уходить, но герцог заставил.
Я ухмыльнулась.
– Представляю, как было сложно его убедить.
– Не то слово! Но еще сложнее было убедить герцога, что мы с Робертом можем присмотреть за тобой.
– С Робертом? – не поверила я.
– Да, – Берек кивнул. – Он весь день дежурил у твоей кровати вчера, но ты был в бреду и не почти не просыпался.
– Вот как? Спасибо, что заботитесь обо мне.
– Вот еще! Мы же семья!
Я хотела бы увидеть, с каким лицом сказал это Берек, но глаза так болели, что от малейшего движения, казалось, могли лопнуть, и я осталась довольствоваться той ободряющей искренностью, которая прозвучала в его словах. Семья? Я никогда не думала о них, как о своей семье. Что Роберт, что Берек, они оба никогда не подпускали меня достаточно близко, чтобы я могла почувствовать их, а не увидеть, а то, что я видела, – то неприятие, отторжение, вымученное терпение, каким Роберт, а вслед за ним и Берек покрывали каждый мой шаг – никак не вязалось с чистым безукоризненным понятием семьи, которое я хранила в душе как недостижимую мечту.
Небесное полотно окрасилось в ярко-сиреневые и фиолетовые тона, а сверху уже дымились серые сумерки. Ближе к земле перистая палитра становилась темнее, но тем, где горизонт соединял небо и землю, глаза упирались в темно-зеленую стену сосен и елей, хранившую молчание не один век. В плотно засаженном лесу было так мало места, что ни шквалистый ветер, ни бурные ливни, нередко обрушивавшиеся в октябре на столицу, казалось, не покоробят грозной тишины хвойных дерев. И тем страннее было увидеть, как между ветвями протискивается тень. Размытое пятно приближалось к замку и обретало очертания невысокой человеческой фигуры. Что-то неуловимо знакомое было в ее манере двигаться.