– А оружие?..
По тому, как быстро герцог отреагировал, я поняла, что он не удивлен моим откровением.
– Это кинжал, он в колодце, – ответила я. Темнота под закрытыми веками помогала мне вспомнить. – Вы помните, отец, на том месте, где вот уже несколько поколений возвышается лес, прежде было небольшое поселение. Подземные воды сменили ток, и колодец высох. А через несколько лет в период сильнейшей засухи деревня сгорела, и на ее золе ваш прадед, у которого родился сын с больными легкими, велел вырастить хвойный лес. Только колодец тогда не снесли, уж не знаю, почему.
– Его наполняли вручную, пока подземные воды вновь не вернулись, – ответил герцог. – В случае новой засухи всегда держали несколько колодцев, чтобы не погубить молодые деревья.
Я качнула головой, но мне не столько была интересна судьба колодца, сколько своя собственная.
– Меня казнят?
– За что?
– За убийство.
Вайрон тяжело вздохнул и, наверное, покачал головой.
– Открой глаза, Джек.
– Если я открою глаза, то мне станет дурно, – призналась я. – Сейчас мое сознание яснее обычного.
– Это меня и пугает. Открой глаза.
Шторы были сняты, и раздвинутый прозрачный тюль, приподнимаемый ветром, волнами вился над полом. Потоком вливался сквозь окно золотой свет, и за широко раскрытыми створками ослепительно сиял голубой отрез неба. Серебро зеркала перемигивалось с бликами на стеклах, и все вокруг дышало чистотой и свежестью. Комната, которая в последнее время напоминала склеп, ожила и заискрилась этим прекрасным осенним днем.
– Ты уже здоров, Джек.
Вайрон сидел у изножья кровати, подперев рукой тяжелую челюсть, и смотрел на меня с легкой усмешкой, будто он не слышал тех страшных вещей, что я ему рассказала минутой назад.
– Что со мной будет? – не удержалась я.
– А что с тобой будет? – усмехнулся Вайрон. – Несколько деньков еще отлежишься, так и быть, а дальше – как я решу.
– Как это?
– Джек, – герцог вкрадчиво прервал поток моих мыслей, – барона задрал медведь.
– Что?
– На нем нет живого места. Пострадала не только грудь, но и все тело. Мы едва ли смогли бы опознать труп, не будь на нем фамильного перстня.
– Герцог! – воскликнула я, подрываясь с кровати. – Не водите меня за нос! Откуда в этой части леса взяться медведю?
– Разберемся, – отмахнулся Вайрон. – Возможно, его загнали сюда охотники. Впрочем, мне совершенно все равно. Это дело столичных жандармов – разобраться откуда, где, почему и как.
***
Рассвет. Он неожиданно бледный. Свет едва пробивается сквозь матовый сумрак, что рассеивается под давлением настойчивого дня. На небе расплываются привычные для этого часа тусклые, точно выцветшие краски – такие видишь на пыльном полотне, которое случайно обнаружил в дальнем углу забитого хламом чердака. Но постепенно небосвод преображается, и мутное стекло наливается яркой палитрой. Горизонт горит желтым пламенем. Синий сумрак, подсвеченный наступающим днем, отползает все дальше, густыми тенями стекая с купола. На рассвете впервые за день встречаются звезды и солнце. Раскаленное алым пламенем, оно неторопливо ползет все выше к зениту, и чем дальше оно от земли, тем слабее его яростный огонь и тем теплее его свет. Небо стряхивает звезды и открывается новому дню. От ночи остается лишь пыль сновидений.
Я пила горячий чай с малиной. Это была уже третья кружка, и, казалось, не существовало в мире ничего более ненавистного, чем застрявшие в зубах семена. К царящей в комнате тишине примешивались разные звуки: затерявшийся в листве шепот северного ветра, шелест темной травы, звонкое пение птиц, которое на рассвете такое громкое, что даже назойливое, и все эти звуки удивительным образом сообщали моему настроению чувство гармонии, с высоты которого я наблюдала за Береком.
Тонк сидел у окна и ковырял ложкой в блюдце с вареньем. Он склонился над вчерашней газетой, жадно впиваясь глазами в оттиски типографской краски. Время от времени он подносил ложку ко рту и жевал ее. Пробежавшись взглядом по диагонали последней страницы, Берек поднял глаза, и его губы растянулись в улыбке мальчишки, который вместе с няньками отвечал за непоседливых братьев. У меня почти не осталось воспоминаний с тех времен, но все, что были, казались теперь такими яркими и живыми!