– Девять, кажется, – тон Роберта был высокомерным, даже в какой-то степени оскорбительным, словно он говорил не о сыне барона, а о дворовом щенке, которого герцог приютил под влиянием момента, но Берек не обратил на это внимания. Он никогда не видел Роберта таким, каким он был на самом деле (или же – что вернее, потому как мы всегда ошибаемся, воображая, будто бы хорошо осведомлены о натуре людей – каким видела его я).
– Сколько бы ни было, ты ничуть не изменился с тех пор. Все такой же наивный добряк: тебя пинаешь – ты улыбаешься, тебя бранишь – ты смеешься, – Роберт перевел глаза на меня, будто с этого момента собирался говорить только со мной. – Тогда было странно видеть в доме другого ребенка, о котором отец печется так же, как о тебе самом.
– То была осень, – продолжал Роберт, – и он, продрогнув с дороги, кутался в просторный плащ, заливая белоснежный мрамор главного зала дождевой водой. Глядя на то, как он рассеянно и боязливо оглядывается по сторонам, я подумал: «Зачем отец привел в дом этого оборванца? Лучше бы разрешил мне спать с Рокки».
Берек засмеялся.
Рокки был старой борзой, умершей прежде, чем я смогла засвидетельствовать свое почтение единственному существу, которое было способно терпеть и даже любить Роберта. Однако Вайрон не питал слабости к собакам и держал охотничью свору подальше от жилых помещений. Роберт не раз просил герцога отдать ему пса, но тот, если и согласился, то быстро передумал. У Рокки был дурной нрав, который снискал ему славу лучшей охотничьей борзой. Кипевшая в нем игривая веселость побила немало ваз, оборвала не один гобелен, сбила с ног чуть ли не каждую служанку и не по одному разу, и, в конце концов, была возвращена в псарню вместе с обладателем.
– В тот день вместо отцовской ласки я получил на поруки Берека. До сих пор злюсь, когда вспоминаю.
Я насмешливо фыркнула. Разве это не должна была быть история о крепкой дружбе?
Тем временем Берек, будто ничуть не задетый тоном Роберта, сохранял рассеянный вид и улыбался, будто сетования эти были похвалой.
– Но мы с ним быстро сдружились, – поспешил сказать Роберт, желая смягчить свои слова, но, не удержавшись, тут же добавил: – В конце концов, детей в доме больше не было.
Берек покорно снес и это.
– Помнишь, как после занятий мы шли гонять голубей? – Роберт завалился на спинку и повернулся ко мне. – Мы специально подкармливали их неделю, а то и две, чтобы пострелять из рогатки. Весело было.
– Весело? – неожиданно воскликнул Берек. – Ты кричал и злился так, будто это тебя заставили стирать одежду!
Я очень живо представила, какое у Роберта должно было быть лицо, – возмущенное, надетое, будто его покусали пчелы, с выпученными круглыми глазами, которые в приступах бессильной злобы были до того комичны, что я не всегда могла сдержаться от смеха. Не сдержалась я и теперь. Роберт почему-то не разозлился, как делал это всегда, стоило ему услышать мой смех (по своей мнительности, он всегда думал, что смеются над ним). На его лице промелькнуло странное выражение нежности, и он поднял на меня глаза, будто желая что-то сказать, но его мысль сбил Берек.
– А помнишь, мы лазили на чердак? – оживился Тонк.
– Да, – Роберт весело ухмыльнулся, смахивая с лица заинтересовавшее меня выражение. – Там постоянно что-то шуршало.
– Да, мы хотели поймать призрака или духа, – начал смеяться Берек. – Роберт чуть не в кольчугу лез, когда мы ночью решили подняться наверх.
Роберт недовольно поморщился, но промолчал.
– А оказалось, что это комната ключника. Знатно мы кричали, увидев его морщинистое лицо!
– Вы жили не в Карт-Бланше? – вдруг догадалась я.
– Нет конечно! – мой вопрос удивил Берека. – Мы жили в Квекдоке. Это поместье в землях Колей. А! Вот что вспомнил…
Я слушала истории об их детстве и смеялась вместе с ними, будто то были наши общие воспоминания. Сейчас я не помнила другого времени, – поры жестокой и болезненной, которая протекала параллельно с их беззаботными годами – их воспоминания оживали во мне, и чувство, испытываемое мной сейчас, было похоже на благодарность, так редко испытываемую к нашим родным и близким, но не от черствости души, а по той же причине, что мы не благодарим свою руку за то, что она у нас есть, пока эта рука не заставит нас быть ей благодарными, встав на пути лезвия или коснувшись красивой женщины. Мы накладываем большую ответственность на наших родных и меньше питаем к ним благодарности, потому что считаем их частью не просто нашей жизни, но нашего тела в том смысле, что только к своему телу можно относиться так беспечно и равнодушно. Наш общий грех в том, что мы почти никогда не ценим свою семью, принимая ее как данность, как обременение, как нечто, от чего невозможно избавиться и что любишь только по привычке. Но укоренившаяся привычка любить – это тоже любовь, и потому, когда у нас ее отнимают, бывает так больно.