Благословенны пути, приведшие меня сюда. Даже если в их спорах и воспоминаниях для меня нет места.
– А потом появился Джек, – Роберт посмотрел на меня, но я опустила глаза на руки, рассматривая белые полумесяцы ногтей. – Я, пожалуй, всегда знал, что не смогу стать достойной заменой отца. Я всегда был слабоват в том, что касается физической силы – слишком хрупкий и тощий.
– Будто бы я здоровый и толстый, – отмахнулась я, не поднимая лица, скошенного смущенной усмешкой.
– Между прочим, я тебя похвалил.
– Между прочим, я… Что ж, спасибо.
Роберт покачал головой, будто коря себя за то, что вообще начал этот разговор.
– Знаешь, Джек, не каждому дано столько талантов, сколько вместилось в одном тебе.
Сказано это было с наносным безразличием, но, тем не менее, это была похвала от человека, который редко видел дальше собственного «я».
– Неприятно признавать, что у отца есть кто-то, кто может с процентами заменить ему меня, но герцог всегда был ко мне несколько равнодушен, и не то чтобы я был уж слишком раздосадован, – продолжал рассуждать Роберт. И пусть слова эти при прочтении могут иметь привкус сожаления, звучали они так едко, что не всякая кислота могла бы с ними сравниться.
Что ни говори, Роберт не любил меня, занявшую его место, и, будь ему известно обо мне немного больше, не раздумывая, столкнул бы вниз с пьедестала почета, наплевав на престиж семьи, ибо уверенность в том, что он мог одним лишь своим именем и пламенным словом воскресить из праха все накопленные старым родом богатства, была твердым убеждением его нарциссичной натуры.
– Я знаю, ты меня не любишь, и ты знаешь, что я тебя тоже недолюбливаю…
– Роб! – воскликнул Берек.
– Я завидую тебе, – признался Роберт, и это стоило ему известных усилий. – И сейчас, когда я стал старше, чувство это не изменилось, но оно уже не гложет меня, как раньше. Возможно, я все еще… Не совсем люблю тебя, но это не изменит того, что ты – член нашей семьи, и какой бы разношерстной она ни была, это по-прежнему наша семья. Поэтому… Поэтому я, – он крепко сжал губы, словно не желая произносить то, что следовало сказать давным-давно. – Поэтому я прошу прощения за все плохое и нелепое, что о тебе говорил.
Я с удивлением смотрела на Роберта и не узнавала его: лицо было то же, та же фигура и тот же рост, но что-то после этих слов в нем неуловимо изменилось и для меня, и для него самого. Я не замечала, как сильно он вырос, пока он сам об этом не заявил. Да и все мы выросли, и уже не были теми детьми, которые встретились в Монштуре; с ними нас роднили лишь воспоминания, и мы скорее помнили о том, что были теми детьми, чем являлись ими. Я вдруг поняла, что была единственной, кто по-прежнему смотрел на мир сквозь призму детских обид, кто, не изменившись сам, не ожидал изменений от других и в том ошибался. Когда мы вырастаем, в нас так мало остается с детства, что даже старые приятели, случайно встретив нас на улице, не протянут руки, неуверенные в знакомстве, и только мнимая схожесть черт заставит их вспомнить старые игры, но вспоминать они будут не о вас, – ведь вы уже изменились – а о том ребенке, который скрашивал их досуг, и скучать будут тоже не по вам.
Удивительно ли то, что семья знает нас меньше, чем случайный знакомый? Мы существуем в определенный период времени: еще мгновение назад мы были одни, мгновением позже мы уже другие, но это изменение остается для наших родных и близких незамеченным, потому что они по собственной воле или по долгу родства продолжают оставаться рядом и помнить вас таким, каким вы были, а не таким, каким стали. Случайный знакомый, не зная ничего о портрете вашего прошлого «я», является единственным, кто способен отразить вас сегодняшнего.
Если бы мы росли вместе, я бы никогда не узнала, что Роберт изменился, потому что у него бы не было причин доказывать мне это – он бы думал, что я уже об этом знаю. Если бы мы росли вместе, я бы не узнала, что пришла пора меняться мне самой.
– Я… И ты прости меня, – сбивчиво сказала я, – если я сделал что-то не то.
– Хорошо, – Роберт отвернулся к окну, скрывая лицо.
Берек не понимал, куда себя деть: неловкость неожиданного откровения тем более сильная, что ни я, ни Роберт не могли ничего сказать (я – потому что усваивала новую картину мира, Роберт – потому что был до того смущен, что почти не мог дышать), придавила и Берека, внушив ему неожиданную разговорчивость: слова будто бурлили у него в горле и вырывались нескончаемым потоком разрозненных мыслей. Он что-то спрашивал, и мы бездумно соглашались, он смеялся, и мы осторожно смеялись в ответ, хотя улыбка едва трогала наши губы. Берек путался в рассказе, но настойчиво продолжал говорить, заполняя своим голосом пространство и время, которое нам требовалось, чтобы примириться с новыми собой.