– Ненавижу! Ненавижу тебя, Катсарос! Всей душой презираю и плюю на тебя! Да будешь ты во веки веков проклят в страдании десятикратно худшем, чем мое! За сим есть Слово…
От лица Катсароса отлила краска, и он побледнел, чувствуя сильную дрожь в конечностях. Но заветные слова так и не были произнесены. Линос подхватил Вейгелу и зажал ей ладонью рот. Принцесса вырывалась и кусалась, но после недолгого сопротивления она выдохлась, бессильно обвиснув у него на руках, и громко разрыдалась. Болезнь брала свое.
В тот день Катсарос выбежал из тронного зала с седой головой. И хотя после он много раз блистал золотыми кудрями при дворе, многие из тех, кто видел, как он спешно покидает замок, были уверены, что он густо красится позолотой.
***
В конце концов, Вейгела слегла. После приступа в тронном зале, лихорадка быстро отступила, но небольшой жар остался. На ушах стоял весь дворец, и королева Сол от нее почти не отходила, чем в изрядной степени докучала.
– Лусцио, скажите, – попросила Вейгела во время очередного осмотра, – вы помните про ту связь, которую назвали общей пуповиной?
– Между вами и королем? Отчего же не помнить? Явление редкое в наши дни и опасное. Хотя я слышал, что у мортемцев подобные узы сохранились по сей день.
– Может быть такое, что через эту связь ему передается моя болезнь?
Лусцио отнял трубку от ее тела и задумчиво возвел глаза к потолку. Он несколько минут молчал, а потом вдруг махнул рукой.
– Исключено. Конечно, если бы вы часто пользовались пуповиной и позволили ей окрепнуть, то в какой-то момент вы могли бы достичь такого единения с вашим братом, что физические увечья одного непременно отражались бы на теле другого. Но вы же обещали мне никогда не использовать эту связь. Очень уж она опасная. А так нет – через неактивную связь Его Величество никак не сможет заразиться от вас, будьте спокойны.
– А если бы связь была активная?
– Тогда бы он заразился и умер. И скорее всего даже быстрее вас.
– Почему?
– Вы как два сосуда, – Лусцио показал две ладони и одну поднял чуть выше. – Вот здесь вы, а Его Величество, ваш младший брат, он ниже, вот здесь. Если допустить, что ваши беды – это жидкость, то вся она стечет в сосуд, который располагается ниже.
– Почему вы решили, что мы занимаем именно такое положение по отношению друг к другу?
– Но ведь связь односторонняя. Только вы можете ее использовать. Соответственно, и передача идет преимущественно от вас, по вашему желанию или без него.
– А если бы у нас была активная связь, и я бы умерла? Модест бы тоже умер?
Лусцио снова задумался.
– Нет, я думаю, нет. Он бы испытал огромное потрясение, но вы все-таки два отдельных организма, поэтому его тело – которое, кстати, сильнее вашего, потому что менее зависимо от состояния разума, – в определенный момент просто купировало бы связь. Простой пример: если бы при активной связи вы поцарапали ладонь и у вас остался рубец во всю ширину, то шрам Его Величества был бы значительно меньше. Соответственно, если бы вас смертельно ранили, то рана Его Величества оказалась бы менее опасной. Хотя если бы вы умерли мгновенно, то тут… Сложно сказать, связями давно уже никто не занимается, да и все это мы обсуждаем гипотетически, конечно же, да?
– Да, – быстро кивнула Вейгела, не успев подумать, что, возможно, признаться сейчас было бы лучшим решением. – А что, если вы ошибаетесь? Если на самом деле Модест – это главное звено? Ведь если переполнить нижний сосуд, он по каналу передаст излишек выше.
– Но связь односторонняя…
– Так ли важно, кому принадлежит связующая трубка?
– Но вы старшая…
– Но телом он сильнее!
Лусцио был очень, очень стар, и, хотя в Аксенсореме понимание старости было размыто, – лишенная морщин, она не обладала и флером мудрости, – лекарь чувствовал себя уязвленным необходимостью спорить с ребенком о высоких материях.
– Ваше высочество, – сквозь мягкий голос лекаря прорывалось раздражение, – вы использовали связь?
– Нет.
– Тогда к чему это обсуждение? Я уже обратил ваше внимание на тот очевидный факт, что о связях нам ничего достоверно не известно. Скажу лишь одно: Его Величество не мог бы перенять от вас болезнь, но вполне мог бы проявлять ваши симптомы, и лечить его было бы бессмысленно. Он смог бы вылечиться, только если бы источник болезни исчез.
Лусцио молча собрал свой чемоданчик. Его лицо прыгало, перекатывая из стороны в сторону выражение возмущения и злости, заставлявшее его черты напрягаться, стягиваясь к центру, но руки были по-прежнему бережны и медлительны, и ему понадобилось время, чтобы уложить свои вещи. Поэтому, когда он сделал первые шаги к двери, он уже не был так зол и, по привычке быть внимательным не только в осмотре, но и в общении, оставил Вейгеле несколько теплых слов.