– Еще, – задыхаясь, прошептала я. – Еще раз.
Руш покачал головой.
– Бесполезно, – отрезал он. – Завтра вернемся к деревянным мечам. С твоим телом не стоит торопиться.
С Береком я тоже больше не общалась. Первое время он частенько под вечер приходил ко мне, ничком лежащей на кровати в грязном дневном костюме, но скоро ему стало скучно с такой мной. Он не мог вынести на себе еще одного друга, подверженного нервным срывам. Только Альфред продолжал неизменно сторожить мою дверь. Вместе с первым и самым трудным месяцем позади остались и те теплые доверительные отношения, которые я называла про себя братскими узами. Удалось спасти лишь малые крохи былой симпатии Берека, но Роберт был потерян навсегда.
Но одним лишь усердным учением трагедия моей жизни не ограничивалась. Было кое-что куда более жуткое. Я родилась женщиной. Я забыла об этом, я об этом не думала, я этого не признавала, но однажды утром, сгорая от стыда и изнывая от боли, я объявила Альфреду, что не выйду. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Он принял это неожиданно спокойно, и действительно никто не беспокоил меня следующие несколько дней. А потом в моей жизни появились лекарства: порошки, таблетки, травяные сборы. От одних препаратов крутило живот, от других тошнило, от третьих заново открывалось кровотечение. Лекарство все-таки было найдено, но какой ценой! Не один месяц я, продолжая обучение, чувствовала себя в высшей степени мерзко и была вынуждена внимательно следить за тем, чтобы верно отличать признаки дурноты вполне естественной от той самой дурноты, говорить о которой было так изнуряющее стыдно.
– Альфред, – позвала я, когда глаза уже не разбирали ни строчек, ни их смысла. Спать еще было рано, но было скучно и хотелось с кем-нибудь поговорить. – Альфред, ты немой?
Мужчина странно посмотрел на меня и осторожно кивнул.
– Ты из… Из рабов?
Он снова кивнул. Более уверенно.
– А как ты оказался у герцога?
Альфред долго смотрел на меня, скрестив руки на груди. Наконец, он постучал пальцем по губам. Я неловко рассмеялась.
– Да, точно. Ты немой. Поговорить нам не удастся.
На третий месяц весны мы наконец-то перешли на настоящие мечи. Они были легче тех, с которыми солдаты шли воевать, но опаснее деревянных.
– Тяжелые мечи не для тебя, Джек, – говорил Руш. – У тебя узкие маленькие ладони, и боюсь, что с таким телом, как у тебя, руки никогда не будут достаточно крепкими, чтобы держать обычное оружие. Лучше всего тебе подошел бы лук.
Руш был прав, лук мне подошел. В том же месяце я волей случая обошла Велеса, нашего лучника, в тренировочном состязании по стрельбе. Слуги посмеивались, Велес нарочито громко бранился и кривлялся, разыгрывая безутешное горе, но и он, и я знали, что эта победа – только удача.
Было мое четырнадцатое лето, и мы собирались в путь. В Амбреке начинали обучение с двенадцати лет. Обычно богатые семьи не сильно переживали о том, чтобы их дети поступали в гимназии и лицеи, вооруженные знаниями до зубов, а заботились лишь об основах их воспитания, но отношение к императорской Академии было принципиально другим. Без вступительного экзамена сюда принимали лишь наследников Трех великих орденов.
Мы расселись по каретам. Берек и Роберт ехали отдельно. Путь предстоял долгий, и остановки делали дорогу немного легче. Мы проезжали маленькие города и села, где деревья и трава изнывали от жары и желтели. Лето выдалось раннее, сухое. Нежные цветы в саду Монштура выгорели еще в завязи, крестьяне переживали о посевах, задерживавших свой рост. В спертом воздухе ощущалась горячая мольба о дожде, но небо было чистым и все плыло в исходящем от земли зное.
За день мы останавливались по три раза, ночи проводили в домах, которые герцогу предоставляли члены ордена вместе со слугами, роскошными комнатами и свежими лошадьми. От долгой езды в карете затекали ноги и неприятно ныла спина, но ложиться на скамью перед невозмутимо сидящим герцогом я не решалась.
Очередную остановку сделали на просторной опушке в лесу, сквозь который пролегала дорога. Герцог приказал накрыть стол.
Там, в Сордисе, люди страдали от засухи, но едва мы въехали в Долум, как воздух напитался влагой и солнечный свет стал мягок и приятен. «Как было бы здоров здесь жить, – подумала я. – Скрыться в лесу и выйти к какой-нибудь деревушке». В какой-то момент мне показалось, что гордыня, которая всегда была во мне, готова была в тот момент смириться ради другой жизни. Возможно, это был единственный сбежать, прожить отведенное мне время не рабом и не вельможей, завести семьи и счастливо умереть. Но сладкие картины крестьянской жизни не отзывались во мне. Хотелось чего-то… другого.