– Альфред, как тебе здесь?
Я настояла на том, чтобы Альфреда посадили ко мне в карету, а не в экипаж с ящиками. С недавних пор вопреки моему желанию он стал тем, кого называли личным слугой: другом, компаньоном, сиделкой.
– Почему он? – недоумевала я. – Почему не Бозен, не Маркус?
– Это мои камердинеры, а не няньки. Альфред представлен к тебе с самого твоего появления здесь, – отвечал Вайрон. – И он останется с тобой.
– Но он немой!..
– Тем лучше для тебя.
Как и всегда, мне пришлось склониться перед волей герцога и взять Альфреда с собой. Альфред был хорошим человеком: добросовестным, честным, преданным и больше всего – добрым. И все же его недуг был мне неприятен, и вовсе не потому, что я втайне вынашивала предубеждение относительно всех изувеченных и прокаженных – в своем роде я была одним из них. Я боялась унижений, которые сулили мои глаза. Надежда на то, что герцог даст мне в личные слуги кого-то из своих поверенных, уже имевших определенный вес в обществе и способных если не защитить, то оградить меня от клеветы, испарилась. Теперь я могла полагаться только на себя, а немой слуга был лишь обузой.
Альфред повел плечами и ничего не ответил. Я по привычке – по той самой, которая поддерживала наше общение на протяжении нескольких лет, – додумала за него.
– Ты прав, – кивнула я, задвигая шторку, – неприятное место.
Шум каскадных фонтанов, цокот копыт. Мы подъехали к замку, и Альфред отошел передать пакет документов, который герцог вручил ему перед отъездом. Я выползла из кареты размять ноги.
Скульптурные очертания венчавших колонны капителей невольно наводили на праздные размышления о веками живших здесь людях – тех самых, кто, не скупясь на предательства и войны, жаждал ухватить больше территорий, а потом с торжествующим видом объявлял народу о великой победе. Но что было народу до новых земель? После разрушительных войн города и села приходилось восстанавливать за счет налогов граждан, пожертвовавших войне отцов и сыновей, а тем временем деньги с новых территорий поступали напополам в государственную и императорскую казну.
Я поддела носком ботинка камень и отшвырнула его в сторону. Камень подкатился к крыльцу, и надо же было именно в этот момент выбежать из дверей какому-то мальчишке. Перелетев через несколько ступеней, он неосторожно наступил на камень и поскользнулся. Неведомая сила потянула его вперед. Пытаясь остановиться, мальчик сделал несколько быстрых шагов вперед, и прежде чем он рухнул, я подхватила его под локоть. Он поднял глаза.
На заострившемся от болезненной худобы лице, сохранявшем следы бессонницы и изнурения, сияли два больших сапфировых глаза, под строгим разлетом тонких бровей казавшихся злыми и испуганными, как у загнанного животного. Хоть он и был острижен так коротко, что ни один волосок не касался его ушей, я все равно покраснела. Его лицо было невероятно красивым. Чтобы как-то избежать неловкости, я опустила глаза на его грудь и увидела медальон с золотым соколом поверх серебряной луны. Мальчик, заметив, как остекленели мои глаза, рванулся, отступая на несколько шагов назад, и, споткнувшись о бордюр, завалился в кусты.
– Ты в порядке? – спросила я, подавая руку.
Аксенсоремец быстрым движением спрятал медальон за пазуху и снова поднял на меня глаза. Он поджал губы, покраснев.
– Давай руку, – предложила я. – Ты сам не выберешься.
Он лежал, распятый на колючих ветвях, едва касаясь носками ботинок злополучного бордюра. Едва он попытался бы встать, шипы порвали бы его кожу и одежду, и все же он не подал руки.
Со стороны крыльца послышался шорох одежд – это парламентарии покидали замок.
Мальчик поторопился скатиться с куста, чтобы его не заметили. Когда он поднялся, я заметила несколько царапин на его плотной ткани его пиджака и прореху на бедре.
– Извини, что налетел, – процедил мальчик, сжимая в кулаках царапины.
Должно быть, юный принц – уже давно король – презирал всех нас.
– Ничего.
Юноша поторопился уйти. Вышел Альфред, и карета двинулась дальше.
***
Модест Фэлкон, он же король Аксенсоремский, герцог Аксора и граф Мортонга, был очаровательным мальчиком, вся жизнь которого была взлелеяна любовью царствующих родителей и солнца Жемчужного моря, свет которого, как известно, так ярок, что заставляет напоенный прохладой воздух серебриться. Никто бы не узнал в дерганном, взирающем с опаской и злобой юноше единственного наследника королевской семьи Аксенсорема.