Полгода назад он вновь вышел из подземной темницы, места жуткого не столько из-за царящего там мрака, сколько из-за сотен ужасных ночей, что пришлось пережить Модесту в подернутых мхом стенах. Те, кто говорят, будто страх можно перебороть, живя с ним бок о бок, – пустые болтуны. Модест жил в темноте в общей сложности почти два года, но за все это время не перестал бояться, и этот страх изводил его больше весенней сырости и осенней слякоти, струившейся по стенам. Когда в один из дней мальчик, наконец, услышал тяжелый скрежет двери, ему оставалось лишь надеяться, что с таким скрипом открываются врата рая. Но так открывалась обитая железом дверь его камеры.
– Мальчик, – тормошил его старый евнух, видя, что тот не открывает глаза. – Мальчик, проснись. Ваше величество…
– Замолчи! Не называй меня так! – его голос после долгого молчания казался ему чужим.
Старик с облегчением вздохнул и помог мальчику подняться на ноги. Исхудавший и болезненный, Модест выпрямился и спросил, твердо смотря на выцветшую ауру старика:
– Меня казнят?
Уже давно не было страха, он лишь надеялся, что эти варвары не насадят его голову на шпиль. Отчего-то такие мысли были ему неприятны. В остальном же он был готов. Готов скорее умереть, чем жить.
– Что вы такое говорите! – воскликнул евнух.– Конечно, нет!
– Тогда что? Какие пытки вы для меня приготовили?
– Вас помиловали, юноша. Воздайте хвалу небесам и молитесь за Эмира I!
Прежде эти слова могли бы вызвать в нем бурю эмоций от гнева до всепоглощающего восторга. Теперь же, проглотив едкие оскорбления, которыми он поносил императора Августа II, мальчик нашел в себе силы спросить:
– Кто это? Эмир I.
Старик опешил.
– Как кто? Его величество император Роя, царь Алладио, лорд-канцлер Сордиса Эмир I.
– Что вы такое несете? – его лицо скривилось в отвращении. – Это титулы Августа.
– Юноша, император Август II почил полтора года назад.
Модест не успел ничего спросить, – да и что ему было спрашивать, когда он сам не знал, как воспринять эту весть? – с лестницы донеслись голоса.
– Ваше величество, вам сюда нельзя! – упрашивал стражник.
– Не велено, госпожа! – уверял второй голос.
– Пропустите!– кричала женщина, и от звука ее голоса сердце мальчика болезненно сжалось. – Я имею право! У меня есть разрешение!
– Право, пожалейте свою душу, ваше величество. Не стоит спускаться в подземелья.
– Да как ты смеешь говорить мне о душе?! – еще сильнее разозлилась гостья.
Модест почувствовал, как в глазах закипают слезы. Не те обидные и бессильные слезы отчаяния, которые он глотал первые месяцы заточения, а те благодатные, которые насыщают сухую почву очерствевшего сердца любовью и благодарностью.
– Тетушка… Тетушка! Я здесь!
Голоса на лестнице замолкли, послышался шорох юбок и цокот каблуков, дробящих на камень. Дверь толкнули с силой, которую едва ли можно было угадать в хрупкой женщине, появившейся в проеме. Она, душой облаченная в мшистый вердепомовый цвет, подалась было вперед, но, увидев мальчика, застыла. Ее глаза бегали по его исхудавшей фигуре, всматриваясь дальше, за тряпки, которым стал его костюм, и неуверенное синие сияние его Дома Идей заставляло грудь сжиматься в рыданиях. Модесту было неловко стоять перед ней таким. Сквозь прорехи на простом изодранном костюме выбивалась пропахшая потом и сыростью грязная рубашка, отросшие волосы, слипшимися прядями свисавшие с головы, давно стали обиталищем мелких паразитов, а на руках, в кровь избитых и опухших, буграми нарастали длинные ногти. Как мог он, оборванец и грязнуля, стоять рядом с ней, сверкавшей во всем великолепии императорского двора.
Великолепии, которого никто из них не желал.
Она кинулась к мальчику, не переставая горько и громко осыпать проклятиями всю императорскую семью. С ее прекрасных серых глаз катились крупные слезы. Женщина рыдала, прижимая его к себе.
– Тетушка, не надо, – протестовал Модест. – Я грязный.
– Я грязнее, – сквозь всхлипы произнесла она, оседая вместе с ним на пол темницы.
Он неуверенно обнял ее в ответ, пачкая белый корсет платья. Золотые юбки, рассыпавшиеся по полу, быстро впитывали влагу подземелий, становясь коричневыми, но Глории не было до этого дела. Она крепко прижимала к себе мальчика, шепча ему на ухо успокоительные слова.
– Все будет хорошо, – плакала она, зарываясь руками в его густые волосы, покрытые налетом вшей. – Теперь все будет хорошо. Мы вытащили тебя. Теперь мы будем вместе. Теперь все будет хорошо.