Модест не знал, о каком «хорошо» она говорила, когда все было так плохо.
Когда он, умытый, переодетый и почти наголо остриженный, толкнул дверь гостиной, Глория стояла, приникнув к ростовым стеклам, и смотрела на снующие во дворе экипажи, поток которых, казалось, никогда не иссякал перед дворцом Георга IV. Она была красива той неземной красотой, какой обладали все женщины Жемчужных берегов. Длинные волосы золотым шелком струились по спине, ниспадая на узкие хрупкие плечи и скрывая тонкую талию, стянутую корсажем. Со спины она так сильно была похожа на мать Модеста, что на мгновение он позволил себя обмануть.
Глория была молода. Ее эним – возраст, в котором их народ проживал всю жизнь, их Время – еще не наступил, и в ней по-прежнему была видна подвижность жизненных сил, которые не сломило горе. Однако что-то все же безвозвратно ушло. Резвость и веселость покинули ее, уступив место томящейся в сердце печали, и игривую грацию движений было уже не вернуть. Глория, принцесса Песчаных дюн, а теперь – императрица Роя, медленно ходила, медленно ела. Кто-то усматривал в этом царственное величие, кто-то – гордыню затравленной львицы, на самом же деле, то была отрешенность. Она уже не чувствовала вкуса к еде и жизни, и время для нее текло по-другому. Она чахла день за днем, пока однажды навязанный ей супруг не вспомнил:
– Ты ходила к мальчику?
Она сидела за туалетным столиком, и служанки расчесывали ее волосы, массажировали плечи и ноги.
– Мне запрещено с ним видеться.
– А если бы разрешили, ты бы пошла?
– Нет.
Глория искренне не понимала, зачем ей спускаться вниз и видеть муки ребенка, безвылазно заточенного в подземельях, где сами стены впитывали его жизнь. Она бы, пожалуй, даже позавидовала племяннику, успей он скончаться раньше ее.
– Как жестоко, – заметил Эмир. – Кто-то мне говорил, что ваши родственные узы куда прочнее человеческих, а ты отказываешься навестить племянника. Я не ограничиваю тебя ни в чем, а ты даже не попыталась подкупить охранников. Я в недоумении. Объясни мне.
– Тут нечего объяснять, – отрезала Глория.
Эмир взмахнул рукой, и служанки поспешили скрыться за дверями спальной. Мужчина провел рукой по ее голове, и Глория дернулась в инстинктивном отвращении. Он перебирал ее локоны и о чем-то размышлял, и императрица мечтала, чтобы это прикосновение не переросло в нечто большее. Каждая ночь, проведенная на одном ложе с человеком, погубившим детей Гелиона, была для нее кошмаром.
Эмир задумчиво провел кончиками пальцев по ее руке, невесомо оглаживая продольные шрамы, которые уже успели стянуться в тонкие полосы, но от этого выглядели не менее жутко.
– Я могу предложить тебе сделку.
– Что ваше императорское величество может пожаловать рабу, как не свободу? – Глория убрала руку, пряча ее под длинным рукавом ночной сорочки. Даже будучи императрицей, она оставалась пленницей, и Эмир пытался понемногу выменять ее свободы на ответные услуги, но она не была торгашом.
– К сожалению, я не могу разрешить тебе встречаться с сестрой. Более того, я вынужден просить тебя смириться с тем фактом, что твоими фрейлинами будут графини из Роя. Но у нас обоих есть по козырю в кармане, – заговорчески сообщил Эмир.
– У вас нет ни одного, – холодно отрезала Глория.
– А как же мальчишка? – он сделал значимую паузу, но Глория не оценила ее по достоинству: на ее мертвенно-бледном лице не дрогнул ни один мускул.
– Вы собираетесь мучить меня шантажом, в то время как его жизнь висит на волоске?
– Нет. Я же не мой брат, – Эмир довольно улыбнулся. Ему нравилось рисоваться на фоне грозной тени Августа. – Я выпущу мальчика.
Глория вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.
– Выпустите, как в прошлый раз? Показать ребенку свет, дать насладиться воздухом, а после все отнять?
– Я выпущу мальчика, – повторил Эмир. – Навсегда. А ты родишь мне наследника.
– Ваше величество, – Глория глубоко вздохнула, скрипя зубами. – Я говорила не раз, что это невозможно.
– Придворные медики…
– Правы лишь отчасти. Я не могу даже зачать прежде, чем достигну своего возраста. И боюсь, что к тому времени вам будет уже нечем меня шантажировать.
– Справедливо, однако история знает несколько, – на его лице расцвела жестокая, надменная усмешка, так сильно роднившая всех эргонов, – примеров, когда женщины Аксенсорема зачинали до этого вашего «энима». Кажется, я не ошибусь, если припомню свою дражайшую свояченицу?
– Не смейте упоминать о моей сестре! Рождение детей до отмеченного периода стоило ей немалых телесных мук и подорвало ее здоровье!