Незнакомка была немногим старше Глории. У нее были красивые раскосые глаза и густые черные кудри, обрамлявшие спокойные черты миниатюрного лица; губы мягко изгибались в улыбке, но глаза смотрели прямо, без лживой сентиментальности и кокетства.
– Вы… посол Йолла? – попыталась угадать Глория, продолжая рассматривать ее ауру, которая, казалось, расширилась, стоило людям покинуть зал.
Женщина рассмеялась как-то зло и неискренне.
– Ах, если бы! Увы, я всего лишь недостойная, брошенная погибать на земле, на которую и бог не взглянет без отвращения. Однако я впечатлена тем, как верно ваше величество видит суть вещей. Я – дочь несчастного барона Юна, графиня Ла Шер де Вен-Аль, ваш верный соратник, если вам неприятно назвать меня другом.
– У меня нет ни соратников, ни друзей в этом месте.
– Но они появятся, – пообещала графиня. – А пока что примите этот скромный дар в качестве выражения моего уважения и сочувствия вам и вашей судьбе.
– Да что вы знаете о моей судьбе? – вздохнула Глория.
– Больше, чем может позволить себе счастливая в браке женщина.
Глория искоса смотрела на графиню Ла Шер. Последние годы она жила в страхе перед каждым человеком и каждым днем, потому и к проявлениям доброты – особенно доброты – она относилась с подозрением. О графине Ла Шер она слышала многое, даже несколько раз встречала ее на закрытых приемах, но никогда прежде они не разговаривали.
– Что вы хотите от меня, графиня?
Ла Шер улыбнулась немного печально и насмешливо.
– Вы видите меня насквозь, ваше величество. Клянусь, более всего я мечтаю о вашей дружбе, но я удовольствуюсь и тем, что вы не откажетесь помочь в моих экспериментах.
– Пожалуйста, говорите прямо.
У Глории часто начинала болеть голова от закрученных фраз, бывших в широком ходу при дворе. Будто праздничная роскошь дворца порождала парадную пышность речи.
Графиня покрутила перстень. Крышечка с крупным рубином откинулась, открывая желобок с торчащей в его центре небольшой иглой.
– Я слышала, что кровь членов королевской семьи Аксенсорема может исцелять, – Ла Шер опустилась на колено, протягивая руку. – Не откажите мне как другу и как человеку, знающему, что приятнее любых богатств титул отцов его, ваше высочество.
– Вы говорите красиво, баронесса.
Глория наколола палец. Ей не было дела до того, зачем графине понадобилась ее кровь и не смазана ли игла ядом. Той отрешенности, в которой она пребывала вот уже второй год, – с того самого момента, как ей поставили ультиматум: брак за мир – был неведом страх перед смертью.
Графиня закрыла перстень и поднялась. Поклонившись, дама собралась уже уйти, но Глория окликнула ее у самого выхода:
– Почему здесь находится дочь Драконьего залива?
Графиня полуобернулась.
– Ваше высочество еще не выходили в свет и не видели – первому сословию империи принадлежит на редкость богатый цветник. Но не все цветы Валмира готовы здесь прижиться.
Модест со смешанными чувствами положил медальон за пазуху, и тот покорно лег под сердцем, где был всегда. Он болезненно улыбнулся, не желая показаться неблагодарным, и у Глории дрогнуло сердце.
– Этого не должно было случиться с нами, – думала она, и клокочущая лава поднималась в груди. – Они будут отмаливать каждую каплю нашей крови и никогда не заслужат прощения.
Модест покинул ее с тяжелым сердцем. Прежде ему все было понятно: он готовился к казни и ждал ее с нетерпением, ждал и яда в пище, и убийцу в ночи. Случается, что определенные вещи навсегда меняют нас. Модест думал, что смерть Вейгелы – одна из них.
Он долгое время не мог привыкнуть думать наперед: на день, на два, на месяц. Он плохо ел, плохо спал и, проснувшись среди ночи, садился за небольшое пианино, подаренное ему Эмиром – тем самым челловеком, который привел стражу в медицинский флигель. Не сразу Модест подошел к инструменту. Смысл, наполнявший его материальную форму, напоминал ему о счастливых безмятежных днях, проведенных в Хрустальном дворце, когда он учил нотную грамоту, сидя у матери на руках. С тех пор прошли годы, но музыка, льющаяся из-под пальцев, не изменилась. Она сладким звоном колокольчиков, медовым томлением струн растекалась по полу, и, закрыв глаза, Модест почти верил, что вернулся домой.
Когда же Модест успокоился и обжился в новой роли, он нашел себя, как и прежде, запертым за решеткой, разве что теперь завтраки были вкуснее, кровать мягче, а вместо решеток – невидимая цепь, натягивавшаяся каждый раз, стоило ему попроситься выйти из императорской резиденции.
Этот человек со страшной судьбой и громким именем был одним из несчастных детей, родившихся под созвездием Хамелеона, – детей, кто родился втайне от судьбы.