Глава 10. Палитра для художника, писавшего людей
День следовал за днем, и в ровной их череде, нарушаемой разве что новыми и не всегда приятными знакомствами, потерялся месяц. Стоило мне появиться в Академии, как вокруг меня собралась толпа детей, желавших подружиться, но не столько из-за детской непосредственности и любопытства, сколько из-за науськивания своих родителей. Я поняла цену такой дружбе, когда один из мальчишек попросил достать для его семьи приглашение на прием в честь приезда посла из Алькаира. Разумеется, я не стала этого делать, чем, видимо, очень сильно задела его. Я отказала еще нескольким детям в такой же просьбе, и, желая мне насолить, они начали расточать слухи не столько правдивые, сколько смешные, которые стали повторять сначала как шутку, потом – как сальную подробность моей биографии. К счастью, самая популярная из них – повествовавшая о том, как молодой маркиз, ловко обведенный вокруг пальца, перепутал женскую и мужскую купальни и унесся с позором и голой задницей, – играла мне на руку: меня не спрашивали, почему я не пользуюсь общественной купальней (как можно после такого позора!), и псевдосвидетели моего побега уверяли, что то, чем мужчина отличается от женщины, у меня все-таки есть. Однако такие насмешки имели последствия: ровесники смеялись надо мной, дразнились, придумывая новые нелепые истории, и спустя месяц я ненавидела Академию придворных наук так сильно, что под конец дня голова, казалось, была готова лопнуть. Сколько бы я ни уговаривала себя не обращать на них внимания, сколько бы ни напоминала себе, насколько сильно отличается мое положение – положение преемника Первого рыцаря – от их мелкой, даже низменной аристократической судьбы, годной лишь на то, чтобы следить, как бы их фамилию в списках приглашенных не поставили ближе к концу, ничего из этого мне не помогало. Чем больше я злилась на окружающих, тем сильнее отвергала их общество, в том числе общество тех, кто проявлял ко мне хоть какую-то заботу. Так, например, мальчик со старших классов, Отто Ла Шер, каждый раз, замечая меня сидевшей между стеллажами в уединенном уголке, садился рядом. Он был неразговорчив, да и я не стремилась узнать о нем, поэтому часто мы так и сидели в тишине среди шелеста страниц и запаха ветхой старины и кожи. Иногда я специально засиживалась в библиотеке в ожидании его прихода, даже когда была уверена, что он не придет, потому что именно это ожидание, наполненное волнующей надеждой, заставляло меня ждать следующего дня.
И все же в сутках был не один лишь вечер. После каникул, за время которых я так и не смогла встретиться с герцогом из-за его загруженности в ордене, жизнь в Амбреке стала еще невыносимее. Один из мальчишек, Людвиг Даунберн – тот, которого все коротко звали Луи и у которого не было никакого понятия о такте, – стал с умным видом, копируя, по всей видимости, своего отца, размышлять о том, откуда собственно появился человек по имени Джек Вайрон.
– Папа говорит, – рассказывал он, – что ему доводилось прежде бывать в Красной розе, но среди детей герцога не было никого по имени Джек.
Так начала распространяться тщеславная, но бесплодная мысль о том, что я – незаконнорожденный сын герцога, не имевший права находиться среди них, потомственных дворян. Со временем эта идея, появившаяся из никчемного рассуждения, не выдерживавшего никакой критики (мало ли у баронов и графов было незаконнорожденных детей?), пустила корни, и, не осмеливавшиеся сказать что-либо о герцоге, люди стали выдвигать грязные, нелепые догадки о личности моей матери. Но никто из них не мог представить, насколько далеки они от правды. Среди этих детей, цветущих и радостных, полных надежд и юношеских восторгов, по-прежнему пахших молоком и розовым маслом, стояла рабыня с петлей на шее.
Кроме меня, в Амбреке находились еще трое мальчиков из рыцарских домов, и если первое время я ждала только предлога с ними сблизиться, – ведь нам предстояло вместе возглавлять орден Белой розы – то со временем я поняла, насколько разным были наши ожидания друг от друга. Они не мечтали меня поддерживать, они жаждали меня свергнуть. Система наследования в орденах была построена таким образом, что титул мог передаваться по наследству, однако любой из рыцарского ордена, посчитавший себя достойным, мог бросить вызов любому из Совета Двенадцати. Тогда они сходились в смертельном поединке. В свое время эта традиция была так распространена, что молодые люди бессовестно вызывали на бой стариков, вместо их детей. Правила много раз переписывали, и теперь члены орденов могли бросать вызовы только до официального принятия сана. Это значило, что с того момента, как герцог официально объявит меня своим преемником, и до момента, когда он сложит свои полномочия, любой из избранного круга мог бросить мне вызов. Именно поэтому они могли дружить между собой и, благородные по крови и не терпящие лицемерия, не могли и не хотели принимать меня.