К нашей четверке относили и Клода фон Делена – сына самого богатого человека в империи, неофициально носившего титул принца Герта из-за родства с династией эргонов, правивших в Рое. Его отец, никогда не интересовавшийся политикой и не занимавший высоких государственных постов, имел с герцогом крепкую дружбу, и от того мы сторонились друг друга еще больше – наши отцы нас даже не познакомили, и если я видела в том упущение герцога, то Клод считал его знамением и тайной волей своего отца.
Люди в Амбреке менялись постоянно: состав прислуги, учителей, стражи, курсировавшей по этажам, – всех их было так много, что даже спустя три месяца, проведенных здесь, под вечер я редко могла вспомнить лицо хотя бы одного человека. К ноябрю я была эмоционально истощена. Иногда я просыпалась от того, что начинала плакать, видя во сне Монштур. Сны казались до того реальными, что, проснувшись среди ночи, среди гулявших по комнате призраков я не сразу различала тени, отбрасываемые незакрытым тюлем. Под утро, чувствуя присутствие солнца в птичьих голосах за окном, я в полудреме призывала на помощь все свои силы, чтобы уцепиться за обрывок мечты, но мрак перед глазами рассеивался, и я открывала глаза в полупустой комнате, вид которой было уже невозможно терпеть, и вдруг на меня наваливалась почти осязаемая тяжесть открытия, сделанного неделей ранее: детство прошло безвозвратно, и все, что осталось от него, – это не братские узы и не крепкая связь с домочадцами, а изводящие былой радостью воспоминания. У меня ничего не было – все принадлежало герцогу, у меня никого не было – друзей я не приобрела даже в собственных братьях. Я была совершенно одна, и осознание этого отбрасывало меня к тем временам, когда я жила на рудниках.
Вечерами, когда Альфред уходил спать, я слезала с кровати и при свете канделябра смотрела в зеркало. Мальчишка, что в нем отражался, выглядел уныло и настороженно. Под его разномастными глазами залегали глубокие тени, и от этого взгляд казался невыносимо тяжелым.
– Джек, – я болезненно улыбалась ему. – Не будь таким мрачным. У нас все обязательно наладится.
– Наладится? – ухмылялся он в ответ. – Но ведь все хорошо.
Он не понимал меня – его сердце было пустым, как зеркало: не имевшее ничего внутри себя, оно могло лишь отражать. Но Джек слушал и слушал внимательно, перебивая только тогда, когда свет из окна падал на зеркало и платиновая полоса солнечного блика пересекала его лицо.
– Мне так одиноко. Я совершенно одна, – я сидела у зеркала, плечом прислонившись к золоченой раме. Джек сидел рядом, и его волосы щекотали мою кожу. Он тяжко вздыхал и закрывал глаза, скрывая слезы. Наши смежные комнаты разделяло только холодное стекло, но разбить его было недостаточно.
Кроме Джека мне не с кем было поговорить: Отто был на несколько лет старше меня, и я, чувствуя между нами огромную разницу, боялась ему надоесть, а Альфред был немым, что, я знала, нередко становилось причиной насмешек у моих товарищей.
– Его слуга такой же неполноценный, как он сам! – зло посмеивались они.
В богатые дома в слуги принимали не всякого, а для личных слуг существовали строгие критерии отбора, среди которых была также приятная внешность, элегантность и то субъективное качество, которое называли безукоризненностью. То, что Альфред был немым, – существенный физический недостаток – заставляло многих думать, что женоподобный Джек был белой вороной в собственной семье. Я чувствовала себя вдвойне виноватой: за то, что я не такая; за то, что я не господин, а раб; за то, что я не родилась мужчиной. Если бы у Альфреда был нормальный, полноценный господин, не боявшийся влезть в драку, не стеснявшийся оскорбить в ответ на оскорбление, ему бы не пришлось терпеть издевательства от тех, кто лишь о том и мечтал, чтобы быть полезным герцогу.
В гудящей тишине класса, где преломленный стеклами свет, запутавшись в тюле, падал на стену причудливыми узорами, мне в голову впервые пришла мысль о том, как заставить Альфреда говорить со мной. Жесты. Знаки. Символы. Он был немым, но не глухим и не слепым.
– Альфред, – позвала я (или это был Джек?) однажды вечером. – Ты научен грамоте?
Альфред с мягкой улыбкой покачал головой. В углу листа он неуверенно написал: