– Не слна.
Я не надеялась на ответ и потому была удивлена.
– Это уже что-то! – воскликнула я.
По ночам и в перерывах между занятиями мы с Джеком сидели перед альбомом и грифелем выводили бессвязные рисунки. Джек был ребенком даже большим, чем я, и, как всякий ребенок, проявлял поразительную изобретательность. Он посмеивался над моими однобокими, логичными размышлениями прежде, чем перехватить мою руку, берясь за карандаш. В конце концов, Джеку так понравилось рисовать, что большую часть символов он придумал сам. Сидя перед свечой, он показывал мне жесты, с помощью которых можно было бы заставить Альфреда говорить не хуже, чем любого другого человека. У него, ловко обращавшегося с ножом и нашими расплывчатыми желаниями, были пластичные руки и цепкий ум, поэтому для того, чтобы он начал общаться с нами простыми фразами, не потребовалось много времени.
Мне все труднее давались бессонные ночи, полные щемящего восторга и радости, которую открывает воображение. Я засыпала на ходу, а подхватывавший меня Джек то и дело попадал в передряги, где открывал Джека Вайрона с другой стороны: он был неуступчивым, агрессивным, дерзким, хитрым. Он не умел почти ничего, – плохо стрелял, рассеянно слушал, мало знал – но все его неудачи с лихвой восполняла методичность, с которой он брался за любое дело, будь то мелкая подлость или подготовка к зачетам. Конечно, не все у него получалось с первого раза, и дети, чья успеваемость еще вчера была ниже нашей просто потому, что вся программа Амбрека так или иначе пересекалась с тем, чему меня обучали в Монштуре, смотрели на нас со снисходительной усмешкой, великодушно прощая наши невыдающиеся достижения. Я старалась не обращать на это внимания, как раньше не обращала внимания на восторги Роберта, когда ему удавалось случайно в чем-то превзойти меня, но Джек распалялся, и энергия, что при этом высвобождалась, разделялась на позитивную – немало сил он тратил на учебу – и на негативную – он также устроил немало драк, из-за которых будущие ученые мужи и родовитые лорды ходили с кривыми носами.
– Профессор, – потянул руку Луи, – расскажите нам про Войну под венцом!
По классу пронесся взволнованный шепоток, некоторые из детей – самые невоспитанные и вместе с тем самые любопытные из них – обернулись к сидевшему за мной в углу мальчику с темными волосами, чтобы посмотреть, как исказилось его лицо. Я немного сдвинулась за партой, чтобы насколько возможно прикрыть его от колючих взглядов.
Николас Молер, служивший при дворе Августа II советником, а теперь заканчивавший свою карьеру в Академии преподавателем истории, долгое время вздыхал и кашлял, словно пытаясь отсрочить момент, когда ему придется рассказывать про войну с Аксенсоремом. В свое время он выступил против этой кампании и был отправлен в ссылку в родную провинцию, где должен был пребывать до нового указа Августа II. Однако характер у прошлого императора был неуступчивый, по натуре это был злопамятный человек, не знавший компромиссов, и потому все, кто хоть сколько-нибудь был перед ним виноват, несли наказание до конца дней – своих или императорских. О Молере забыли, как и обо всех других ссыльных и опальных, коих в то время было немало, но ему повезло: спустя всего два года император скончался в расцвете лет, коронация Эмира, сопровождавшаяся по традиции амнистией политических преступников, позволила ему вернуться в столицу и при поддержке герцога стать преподавателем в Академии придворных наук.
– Что вы хотите знать, молодой человек? – Молер поправил очки, сползавшие с горбинки на его носу. – Война шла два года, я не могу за один урок пересказать вам все, что там произошло.
– Расскажите про Оленью равнину!
Класс заволновался. На Оленьей равнине алладийцы взяли в клещи войска Аксенсорема и убили Ариса Фирра, супруга королевы Сол. Об этом сражении было известно всем, потому как многие лорды отдавали в императорскую армию своих слуг и сыновей, которые потом возвращались с необыкновенными, раскрашенными, как детские картинки, в цвета победы рассказами о бойне у Млечного моря. Не так давно отшумели восторженные речи, военные марши, звон медалей и орденов по-прежнему оглашал пределы дворца, когда к императору приходили военные, многие из которых в тайне были недовольны тем, что их принимали в присутствии императрицы.
– Сражение на Оленьей равнине, многим также известное под названием «Битва за невесту», стало последней, но не решающей битвой в Войне под венцом, – напомнил Молер. – Возможно, вам было бы интереснее узнать о прорыве Контениума?
Класс, подхвативший настроение Даунберна, возмущенно загудел, но Молер со стойкостью, принесшей ему известность во времена правления императора Августа II, в свое время любившего эту стойкость, как иные любят шутки придворных шутов, потешающихся над короной, продолжил рассказывать про прорыв Контениума.