После письма герцога в Джеке многое вдруг изменилось. Он стал нелюдим, он ходил по коридорам, точно тень, пытаясь разобраться в чувстве, которое жгло его нутро. Прежде Джек был пустым: он не знал ни радости, ни горя, ни любви, оттого и искал их вокруг себя, но вдруг он обнаружил, что тоже умеет чувствовать, что и его самого чувства могут разрушать. Он стал чаще злиться, нервничать и не отпускал контроль даже на ночь, не давая увидеть мне лунного света. В конце концов, неумение Джека справиться с сильными эмоциями, пережить их, привело к нервному истощению, из-за чего он стал похож на блеклую тень самого себя. Сколько Джек ни пытался выпутаться из полудремы, в которую его погрузило ежедневное чтение письма Вайрона, он продолжал барахтаться в трясине апатии: ему не хватало сил, чтобы подняться самому, ведь стоило ему воспрянуть духом, как перед глазами снова насмешливо плясали строчки, несущие особенно резкие замечания. Время от времени он приходил в библиотеку и садился в том самом месте между стеллажей, где обычно появлялся Ла Шер, так он невольно искал собеседника, способного выслушать его, в сущности, детские жалобы. Но то были стеллажи в отделе военного искусства, куда заглядывали исключительно для подготовки к занятиям и никогда из чистого интереса. Я приходила сюда потому, что это было самое тихое и пустынное место в библиотеке, Отто – чтобы написать, затем переписать эссе, теперь же ждать здесь Ла Шера было бесполезно: как и все его ровесники, он, пережив «Введение в военное искусство», забыл о нем, как о страшном сне. Все же мало кто из обучавшихся в Амбреке планировал в будущем поступать в Военный университет. Но Джек не оставлял надежды дождаться Ла Шера именно здесь. Он мог зайти к нему после занятий, – все же жили они в одном корпусе – мог поймать его на перерыве, Отто бы его выслушал и, может быть, даже помог, что, конечно, вряд ли: Отто Ла Шер, несмотря на все свои прекрасные личностные качества, был человеком малочувствительным, и даже доброта его имела привкус металла. Потому хорошо, что однажды поздним вечером в кругу книг по тактическому искусству его нашел именно Модест.
Первое время аксенсоремец делал вид, что не замечает его. Он ходил из стороны в сторону, рассматривая корешки книг, наобум выбирал одну из них, открывал на первой попавшейся странице, дочитывал ее до конца и ставил на место. Смысл этих манипуляций был неясен, пока он, наконец, не решился спросить, избегая смотреть на Джека:
– Тебе нужна та книга де Форма?
Джек не обратил на него внимания, поэтому Модесту пришлось повторить. Вайрон равнодушно посмотрел на лежавшую у его ног книгу и подтолкнул ее носком ботинка в сторону аксенсоремца.
– Забирай.
Модест присел и, напряженный, как струна, потянулся к книге кончиками пальцев, не отрывая взгляда от Джека. Но тот не сделал ни одного движения в его сторону; он даже не смотрел на неферу, его глаза впустую скользили по странице, и в этом взгляде не отражалось даже присутствия сознания. Модест нашел, что он совершенно не похож на себя обычного: Джек будто потускнел, в его неясно меняющейся ауре больше не мерцали веселые искры, хотя фон его Домов оставался по-прежнему светло-фиолетовым с налетом перламутра, не было в его движениях и резвости, с какой он кидался в манеже на противника со шпагой наперевес – дрался он неуклюже, но до чего прытко!
Модест уже давно следил за Джеком, пытаясь разгадать его. В отличие от других валмирцев Джек имел три Дома, как и неферу: красный Дом жизни, синий Дом идей и третий Дом, перламутровый пурпур, – Дом, которому он не знал названия. Было в Джеке странным и то, что Дом идей в нем время от времени менялся, становясь янтарным или (всего на долю секунды) багровым, который не смешивался с Домом жизни, и слоистость его ауры становилась похожа на огонь.
– Что-то случилось? – неожиданно для себя спросил Модест, теперь уже не боясь смотреть на Вайрона. – Ты выглядишь нездоровым.
Джек запоздало поднял глаза. Тени, которые накладывал свет на его лицо, углубляли угрюмое выражение. В целом у Джека был такой изнуренный вид, будто он не спал несколько суток, что было почти правдой, потому что, едва забывшись сном, он заставлял себя проснуться, боясь поменяться со мной, ведь как бы ему ни было тяжело, люди, что его окружали, по-прежнему были его особым интересом. Джек наблюдал за ними, как за рыбками в пруду, и даже кормил соответствующе, но не хлебными крошками и не зерном, а какой-нибудь мыслью, которую они подхватывали и несли дальше. Иногда это была какая-то заметка относительно пройденного материала, порой – малоизвестный факт, который Джек выудил из старой книги, которую его ровесники не смогли бы достать хотя бы потому, что в библиотеке она лежала слишком высоко. Затем, усыпив внимание детей всякой чепухой, чтобы не прослыть сплетником, он вбрасывал вольное замечание в отношении любого человека, которого он даже и не знал, но которого мог знать герцог, из-за чего все к нему прислушивались, и уже это замечание начинало курсировать в их среде, а затем проникало в салоны аристократии, любившей в перерывах между светскими беседами ввернуть что-нибудь этакое. Обычно слух возвращался к Джеку до того извращенным, что он не сразу узнавал в нем свое детище.