Модест ждал ответа, но Джек все никак не мог понять, о чем ему говорит аксенсоремец, долгое время бывший предметом его интереса как кладезь всех оттенков горечи и страданий – как идеально подобранная к картине палитра, к которой стремится художник и не может достичь. И теперь он – он, который так долго отворачивался от Джека, который перенес столько горя, что должен был сейчас, едва заметив подавленное состояние Вайрона, почувствовать себя немного лучше, потому что все люди чувствуют себя лучше, видя боль другого, – он спрашивал, что случилось с Джеком.
Вайрон болезненно ухмыльнулся, почувствовав, как кончики пальцев колит знакомый азарт, с которым он играл на чувствах людей.
– Все из рук валится, – честно признался он. – Отец… Он недоволен. Он, наверное, думает, что я не достоин… Постоянно сравнивает меня с ней, будто это справедливо, словно мои успехи ничего не значат!
Джек не был прямолинейным человеком, поэтому слова ему давались с трудом.
– С кем «с ней»?
– Не важно, – отмахнулся Джек, подтягивая колени к груди. – Просто с ней.
Модест не знал, что на это сказать. Насколько бы сплоченным народом ни были аксенсоремцы, в их обществе правила этикета были вездесущи и даже темы для разговоров с незнакомцами – а Джек был для него никем – были жестко ограничены. Еще до его рождения было определено, о чем он может говорить с матерью и о чем нет, что он может рассказать наставнику и о чем рассказывать не должен, что он может спросить у малознакомого человека, а что он должен донести до дома. Семья была одной из табуированных тем в аксенсоремском обществе. Дети не обсуждали и уж тем более не осуждали своих родителей, все обиды они переживали в одиночестве, глотая их, как горькое лекарство. Неожиданная откровенность Джека оглушила Модеста еще и потому, что он не мог ни хвалить, ни осуждать герцога, а тем временем разговор был начат, тема поднята, и он не мог уйти от ответа. Наконец, он вздохнул и, борясь с жутким стыдом, сказал то единственное, что могло успокоить Джека:
– Послушай, разве то, что герцог Вайрон отправил сюда из своих сыновей одного тебя, не говорит о том, как сильно он на тебя полагается и как сильно верит в тебя? Он мог бы отправить сколько угодно людей и потом выбирать своего преемника из них, но от его имени ты здесь один. И даже если иногда он может быть недовольным, даже если он сравнивает тебя с кем-то еще, разве он делает это не потому, что ставит для тебя новые ориентиры? Мой Наставник часто любил повторять: «Похвала кормит человека, и он растет вширь, а хула, пусть она и болезненна, вытягивает его вверх».
От упоминания о Наставнике Модест смутился еще больше. С самого появления в Академии он выверял все свои немногочисленные реплики так, чтобы никогда не напоминать о своем происхождении: это уже не причиняло ему боль, – каждая клеточка его тела онемела от нее – но привлекало внимание, которым он и без того был сыт.
Джек ждал, что он продолжит говорить, как ждет всякая уязвленная гордость возможности реабилитироваться, но Модест все продолжал молчать, и Джеку уже казалось, что он сорвался с крючка.
– Может ты и прав, – наконец согласился Вайрон и протянул руку: – Поможешь подняться?
Модесту многое прощалось, когда он был ребенком, и почти ничего, когда он подрос. Его сестра Вейгела, несмотря на внешнее с ним сходство, была настоящей неферу: она была с рождения сдержанной, величественной, но в то же время терпеливой и отзывчивой, чувство такта и добросердечность придавали ей истинно королевское достоинство, которым светились все ее черты. Модест же был капризен, ворчлив, любопытен и тактилен, что неферу не любили, и только его отец позволял мальчику дергать себя за мантию, прикасаться к своим рукам, обнимать себя. И сейчас, смотря на протянутую ладонь, Модест не мог понять, что ему делать: аксенсоремцы не трогают чужих рук, чужих вещей, люди же находятся в постоянном контакте между собой: они играют в догонялки, они толкаются, они дерутся, они здороваются, пожимая руки и плечи. Модесту вдруг стала интересна протянутая рука, – какая она на ощупь, насколько круглые у нее костяшки, насколько острые у нее ногти, – и он протянул в ответ увядающей кисти свою ладонь. Джек оживился и снова потянулся к нему, жадно хватая в капкан холодную фарфоровую руку аксенсоремца.